Через формы к смыслам

 

Информационное представление познавательного потенциала христианства. Диалоги физика и религиоведа С.Г. Шеховцов, А.В. Юдин
       
       

Религиозный опыт человечества и новое образование

       Наука о религии, или, как её часто называют, религиоведение, в качестве учебного предмета самым, пожалуй, наглядным образом может продемонстрировать разницу между знанием информационно-формальным и одухотворённым глубоким внутренним смыслом. Не будем пока говорить о проблемах трудоустройства специалиста-религиоведа в связи со сворачиванием атеистической и антирелигиозной пропаганды и неоформленности в современной российской ситуации этой гуманитарной области как собственно науки о религии. Не станем анализировать государственные стандарты, в рамках которых предусматривается знакомство с этим предметом специалистов-гуманитариев, заметив, что будущие физики наверняка отнеслись бы к нему с бoльшим интересом и менее формально, чем, например, будущие политологи.
        Всё это – хорошо знакомые аспекты сложившегося высшего образования, которое ни в коей степени не означает и не подразумевает приобщения к религиозному опыту других людей. Такое обучение – всего лишь знакомство с разнообразными формами, в которые таковой опыт облачается. Так, Берлиоз в романе М.А. Булгакова предстаёт образованным и весьма эрудированным в религиоведении человеком, но не имеющим никакого личного опыта такого рода. Ему не удалось самому увидеть того мира, в котором и рукописи не горят, и доказательства не нужны, ибо зачем они в Храме Истины, где и так всё видно. Поэтому он искренне считает всё вымыслом, сказками… может быть, даже высокохудожественными и поэтичными, но и зловредными одновременно, отвлекающими от реальных потребностей социума.
        То же, разумеется, можно сказать и про обучение, скажем, физике или математике: оно не ставит задачи приобщить к духу естественно-научной и математической деятельности, а учит более или менее добротно современным формам исследования и моделирования физических и других аспектов реальности, поддающихся математическому анализу и синтезу. Различие между этими двумя видами знания заключается только в легко обнаруживаемой практической эффективности последнего. Но именно она считается непостижимой большинством задумывающихся на эту тему специалистов.
        Духовный же опыт, с чем бы он ни был связан – с религиозно-мистическим озарением или с открытием духа и смыслов научного знания, передан быть не может. Передаются только возникшие в результате формы деятельности и организации знания. Их передачей действующее образование и занимается, справедливо называясь поэтому формальным.
        Полезность формальной специализации человека и разделения труда хорошо известны. На них зиждется и продолжает развиваться вся современная цивилизация, с ними же связаны многочисленные достижения в специальных областях знания.
        Однако не менее хорошо и, кстати, давно известен их вред – вред для самого человека, хотя и не только для него.
        Не следует обходить молчанием и тот факт, что такого рода ограничение деятельности колледжей и научных обществ лишь определённым кругом профессиональных знаний не только мешало развитию науки, но даже нанесло ущерб королевствам и республикам. Ведь именно в этом причина того, что правители, собираясь назначить министров, способных заняться государственными делами, обнаруживают вокруг себя удивительную нехватку такого рода людей. [Френсис Бэкон (1605)]
        Формы организованного знания, принятые в готовом виде, весьма жёстко задают рамки и мышлению, и воображению человека, забивая имеющуюся практически у всех природную универсальность  восприятия и оперирования образами. Врата человеческого восприятия как бы сужаются, настраиваются на специальные, привнесённые извне формы. Даже очень умные и проницательные люди оказываются совершенно неспособными сохранить чистоту и независимость восприятия. За навязанными образами знания они оказываются неспособными видеть другие, причём весьма, казалось бы, прозрачные аспекты доступного всем опыта1. Человек как бы затачивается под привнесённые цивилизацией специальные формы деятельности и знания, программируется.
        Цель новой модели образования – преодолеть эту, многим кажущуюся неизбежной, негативную сторону формального обучения в любой предметной области. Это может стать возможным, если удастся выявить такие аспекты любого предметного знания, которые не угнетали бы, а напротив, развивали универсальные операциональные и мыслительные потенции человека. Их, эти аспекты, вполне уместно называть общекультурными, или гуманитарными, т.е. нацеленными на развитие собственно человека, его универсальных способностей, а не на удовлетворение потребностей социума. Такое предметное знание реально нужно и полезно каждому, а не только будущим специалистам.*
        Широко распространено убеждение, что объектом интереса светского религиоведения может быть история религии, социология религии и т.п., а богословием должны заниматься теологи, и уж во всяком случае религиовед должен обращаться к богословским текстам с прикладными целями, скажем, для прояснения того или иного эпизода в истории христианства. Между тем без обращения к богословским текстам невозможно понимание религии, и было бы абсолютно неверно отдавать их изучение исключительно в руки конфессиональных теологов.
        Новая модель образования позволяет изучать эти тексты с удивительной эффективностью. Дорога к смыслам прокладывается таким образом, чтобы человек сам, с помощью своей фантазии и интуиции, благодаря активности своей мысли приходил к внутренним открытиям, без которых история христианства и его содержание мертвы.
        Именно в этом месте новая модель образования приходит в самое тесное соприкосновение с религиозным опытом человечества. Ведь каждое такое открытие смысла меняет человека, происходит чудо его преображения. Мгновение – и дотоле разрозненная информация оказывается связанной и восходящей к чему-то такому, что казалось примитивным, знакомым с детства. Информационный хаос приобретает вдруг легко обозримую целостность; сложное и искусственное, требовавшее запоминания, становится очевидным и потому простым и естественным – следствием настолько доступного организационного опыта, что запоминания не требуется.
        То, что общекультурная ценность любого предметного знания сосредоточена в его эвристическом потенциале, имеет важнейшее для нашей темы значение. Ведь эвристически заряженная информация из любого предметного знания обладает свойствами слова, способного быстро, почти мгновенно, перерождать человека, или, более ёмко, быть голосом. Логос развивает в человеке вкус к постоянному обустройству своего внутреннего мира – вкус к евангельской метанойе. (Последнее слово, буквально означающее «передумывание» в стремлении выстроить своё понимание, было переведено в Евангелиях на русский язык как «покаяние», которое тогда имело такой смысл, но именно этот смысл слова «покаяние» не сохранился.) Такое преображение человека придаёт эвристически заряженной информации потенцию творца.
        Это немедленно связывает проблематику построения новой модели образования с проблематикой христианства или – что одно и то же! – с проблематикой спасения, понимаемого как спасение духовного в человеке от неизбежного стремления внешнего социально-плотского бытия превратить его в социальную машину.
        Нацеленность новой модели на культивирование внутреннего духовного опыта, преображающего человека, открывает реальный путь к тому, что недоступно в принципе формальному религиоведческому образованию, приобщение к религиозному опыту человечества становится действительно возможным. Ведь человек, переживший озарение и соответствующую реорганизацию своего видения, способен заметить и перемену в самом себе, память-то о недавней слепоте остаётся. А заметив, связать с известными рассказами о чудесах преображения человека и увидеть в них жизненный, а не сказочный смысл. Только такие связи религиоведческой информации, текстов богословов и мистиков с неким личным опытом способны вдохнуть в них конкретные и вполне реальные смыслы. Только на этом пути синтетического самопознания можно увидеть реальность духовности человека.
        Автор «Мастера и Маргариты», например, чувствовал это очень остро.
        Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной, чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь... от людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..
        [Булгаков М.А. Записки на манжетах]
        Так постепенно, в синтезе читанного и пережитого, открывался ему, обретал реальность и жизненность мир, в котором рукописи не горят. Увидеть этот мир, проложить в него дорогу можно только самому, но… помочь в этом можно и, учитывая важность предмета, нужно.
        Такого рода попытку и предпринял М.А. Булгаков. Предпринял, как и полагается мастеру, а не писателю-пропагандисту, художественными средствами, но предпринял для другой аудитории. Увидеть это, к сожалению, неспособно подавляющее большинство людей, воспитанных  социальными реалистами.
        На одном из обсуждений возможного информационного представления познавательного потенциала христианства было высказано замечание, что М.А. Булгаков – не религиовед и непонятно, почему религиоведы обращаются к его творчеству.
        Участники обсуждения не воспринимали важнейшие сцены романа как художественное представление именно религиозного опыта человечества, который во время его написания на абстрактном уровне был известен многим. Представленный материал должен был инициировать самостоятельный синтез сцен романа (доступных в прямом восприятии и потому конкретных) с известным на абстрактном уровне и, значит, открытие конкретных смыслов в том, что только что было абстрактным.
        А это, повторимся, и означало бы Логос, который способен быть Богом. Именно так М.А. Булгаков того периода видел задачу искусства и хорошо понимал его отличие от наставничества и пропаганды писательством. Отсюда, кстати, и противопоставление слов «мастер» и «писатель» в романе. Первый предлагает человеку самому увидеть – но предполагает «имеющего уши» (а по-другому и быть не может). Второй поступает в точности так же, как и формальное образование: навязывает, пропагандирует позицию, которая писателю – возможно, даже искренне – представляется нравственной, объёмной и драматичной. При этом либо не понимается, либо не принимается, что «мысль изречённая есть ложь» [Ф.И. Тютчев], а не ложью она становится только в «лично сотворённой форме» [М.М. Пришвин].
        Так работает искусство. Отсюда и частое упоминание М.А. Булгакова религиоведами, разрабатывающими информационное представление познавательного потенциала религиозного и мистического опыта человечества, который дан в абстрактных, синтетических формах. Отсюда же и один из возможных путей контекстной обработки информации: её следовало бы осуществить с целью выявления познавательного потенциала христианства и других форм представления такого опыта.
        Итак, что же следовало бы, с нашей точки зрения, делать на этом пути?
        Во-первых, нужно постоянно устанавливать и делать доступными связи неизбежно абстрактных, ввиду отсутствия личного опыта, форм представления такого опыта с формами их художественного представления, т. е. представления средствами искусства.
        Во-вторых, следует тщательно изучить вопрос, на основе какого личного опыта возможна самостоятельная интерпретация художественного материала, открывающая подобное видение, и каким образом такой необходимый опыт можно было бы обрести.
        В-третьих, придумать познавательные ситуации, позволяющие обретение нужного опорного мыслительного опыта.

Религия и информационно-познавательная среда

       Проиллюстрируем сказанное несколькими примерами.

Пример 1. «В начале было Слово…»

       Все знают сцену допроса Иешуа Пилатом в романе «Мастер и Маргарита». В рамках контекстной обработки с ней можно связать следующие известные формулы:
        В начале было Слово, Слово было у Бога, и Слово было Бог.
        Чудо.
        Истина.
        Я есть истина.
        Мысль изречённая есть ложь.
        Власть социально-плотская.
        Власть в мире духа.
        Храм Истины.
        Задача заключается в том, чтобы увидеть всё это в описанной сцене и выстроить свою интерпретацию как происходящего действия, так и смысла перечисленных формул. Известно, что многие понаслышке относят первый стих Евангелия от Иоанна к сотворению мира, поэтому построение своего понимания слов «начало», «Слово» и «Бог» будет нелишним. Между Спасителем и Создателем, между Сыном и Отцом разница всё-таки есть.
        Задача таких связей вызвать у студентов построение своей конструкции, а не пересказ религиоведческого представления этих формул; видение смыслов должно породить свои слова.
        Но какой индивидуальный опыт нужен человеку, чтобы построение своей картины в связи с такими, совсем не простыми вопросами стало возможным?
        Прежде всего, это некий опыт своего личного озарения, когда явно можно выделить вызвавшие его обстоятельства, и последующая рефлексия вызванных им перемен. Обстоятельства, о которых идёт речь, Джузеппе Верди называл «сценическим словом», которому другие слова только мешают: прозвучало оно, и ситуация становится ясной. Поэтому доступ к фрагментам итальянского фильма «Верди», в которых Верди говорит об этом с либреттистами, может оказаться совсем нелишним.
        Получается, что новая модель образования сама постоянно заботится как раз о том, чтобы у человека возникал этот необходимый опорный опыт на базе любых предметов познания. Результаты же будут весьма существенными, ведь с перевода на немецкий первого стиха Евангелия Иоанна начинается, например, трагедия Гёте «Фауст». Именно когда Фауст записал перевод, согласующийся в его личным опытом – «В начале было дело»– приблудный чёрный пудель принимает иное обличье, в действие включается Мефистофель.
        Роль христианства в развитии европейской и русской культуры, его роль в истории многих государств уже давно является предметом интереса самых разных специалистов. Его значение не оспаривается. Но все это — внешние проявления. Однако проблема общекультурной познавательной ценности христианства заставляет сосредоточиться на других задачах. Задача первая: как организовать информационно-познавательный охват интеллектуального потенциала христианства (философского и теологического). Без этого вряд ли можно понять его влияние на культуру. Задача вторая: как из практики христианского вероучения выйти на смыслы таких инвариантных категорий религиозного опыта, как Бог, вера, Дух, творение, вечность и т. д.
        Никейско-Константинопольский Символ веры, будучи универсальной богословской парадигмой, является оптимальным текстом для решения вышеуказанных задач. Этот небольшой по объему текст является целостным итогом развития христианской мысли первых четырех веков, синтезированной в моделях эллинистической философии. Он признается в качестве базового и определяющего подавляющим большинством христианских конфессий и является инвариантной основой для развития всей последующей христианской мысли. Его содержание может быть сопоставлено с идеями и образами многих других религиозных традиций в силу синтезированного символического языка данного текста. И, наконец, как сам текст, так и его контекст отсылают (без преувеличения) ко всем ключевым проблемам и фактам как христианского вероучения, так и истории христианства.
        Даже современная секулярная и декларативно внерелигиозная культура Европы вольно или невольно существует за счет тех ценностей и тех механизмов, которые были созданы людьми религиозными. Христианский Символ веры — это ключ, открывающий универсальную систему смыслов. Эти ценности и смыслы преображают сознание людей, определяя их отношения между собой, между человеком и миром, между человеком и Богом. Даже отрицание этих взаимосвязей парадоксальным образом строится на основании тех же моделей, которые определены в вероисповедных формулах Cимвола веры.
        Сказанное означает, что информационно-познавательную среду по христианству можно выстроить из контекстной обработки небольшого по объему текста Символа веры. Разбор Cимвола веры слова за словом, проникновение в изначальный смысл этих слов и восстановление того интеллектуального и исторического контекста, в котором возникали эти уникальные слова, – это процесс раскрытия универсальных связей религиозного и философского опыта человечества. В результате этой работы будет постепенно складываться досье, содержащее выходы на такие материалы, самостоятельное обдумывание которых откроет путь к синтезу личного опыта бытия с некими инвариантными формами религиозного опыта, закрепленными в предельно четких и лаконичных словесных формулировках. В качестве примеров контекстной обработки информации, связанной с текстом Символа веры, рассмотрим проблему историчности Иисуса и так называемую проблему Filioque.

Пример 2. Проблема личности Иисуса

       Личность Иисуса Христа действительно является первичной попыткой осмысления того, чем является христианство. В сознании своих адептов (а также в мистической и богословской литературе) христианство это прежде всего личный выбор в следовании за Христом, это соединение психологическое и мистическое с Его личностью. Показательно, что в западной христианской традиции одной из центральных духовных моделей становится imitatio Christi (подражание, следование Христу), а в восточной обoжение человека (через Христа). Итак, для самих христиан их религия — религия одной Личности, Персоны.
        И опять – как всё это просто принять! Сделать такой вывод после изучения материалов тоже нетрудно. Но организация доступа к ним требует кропотливой контекстной обработки соответствующих источников в связи с таким познавательным запросом.
        Что же мы знаем об этой Личности? В этом плане самой христианской традицией аутентичными признаны тексты, вошедшие в корпус Нового Завета. Также существуют разного рода новозаветные апокрифы, в той или иной мере повлиявшие на формирование христианского предания (традиции).
        Но что говорит эта Личность сама о себе? Пожалуй, центральной фразой в свидетельстве Иисуса о себе самом является следующее Его высказывание: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин., 14:6).
        Попытка анализа этой фразы на предмет самоидентификации ее автора может привести к весьма примечательным результатам. Как или, скорее, кем позиционирует себя Иисус? Можно по этим трём параметрам сравнить Его позицию с аналогичной формой самовыражения обобщенного типа философа или учителя. Актуальность этой задачи обусловливается все тем же определением у Брокгауза и Ефрона — «вероучение, исходящее от Иисуса Христа».  Предположим, таким типом мудреца мы выбираем Сократа:

 

Сократ

Христос

Путь

Да, Сократ мог бы так сказать о себе

Да

Истина

Нет, «Я знаю, что я ничего не знаю», — Сократ только учил истине.

Да

Жизнь

Подобное утверждение для Сократа нерелевантно

Да

       Таким образом, Иисус претендует на то, что Он и есть истина, что совершенно невозможно в случае мудреца, только учащего истине или же ставящего ученика на путь, ведущий к истине. Следовательно, со слов самого Иисуса, именно Он как личность и есть истина.
        Личность обладает историческим бытием. Соответственно можно поставить вопрос и об историчности Иисуса. Научный подход в зависимости от  направления может дать как позитивный, так и негативный ответ на вопрос о том, существовал ли Иисус. Как известно, мифологическая школа, а вслед за ней и марксистская атеистическая школа религиоведения давала отрицательный ответ. (советские историки как Ранович, Виппер, Крывелев). В этом подходе доминирует «презумпция мифологичности» (в отрицательном смысле — как недостоверности, по определению расходящейся с нормами критического знания). 
        Однако возможна и иная постановка вопроса. Ее мы находим в диалогах Берлиоза, Ивана Бездомного и Воланда в Булгаковском «Мастере и Маргарите».
        – Имейте в виду, что Иисус существовал.
        – Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
        – А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор. – Просто он существовал, и больше ничего.
        – Но требуется же какое-нибудь доказательство... – начал Берлиоз.
        – И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще...

       И вместе с героями приходим к вопросу: нужны ли доказательства?
       Предположим – нужны.
       Чем мы можем критически удостоверить «позицию Воланда»? Сама проблема историчности Иисуса – это проблема наших знаний о Нем в достоверном историческом контексте. Какими источниками в этом плане мы обладаем? Вот лишь некоторые из них:
        – Тацит,
        – свидетельство Мара бар Серапиона,
        – материалы об Иудее и Галилее того времени, но прежде всего – свидетельство Иосифа Флавия об Иисусе в изложении Агапия. Греческий текст Иосифа Флавия содержит свидетельство об Иисусе, которое большинство исследователей признало благочестивой позднейшей христианской вставкой. В самом деле Иосиф Флавий, по своим взглядам близкий к фарисеям, пишет о том, что Иисус был Мессией и о том, что, Он воскрес. Невозможное для него высказывание. И только в 70-е годы XX в. обратили внимание на историческую хронику арабского христианского историка и епископа Агапия, который цитирует в арабском переводе соответствующее место из Иосифа Флавия и дает ее по иному. Очевидно, это и есть адекватный текст Иосифа Флавия, в котором написано, что это ученики считали Иисуса Мессией.
        В результате проблема историчности оказывается представленной этими и другими материалами, доступными в информационной среде через досье на него.
        Познавательной эту среду сделают связи между её различными материалами, указывающие на все те контексты, которые могут быть обнаружены.
        Задача студента – увидеть в формальных связях смыслы, самим дать им объяснения. На этом пути неизбежно возникновение сопутствующих вопросов. Их самостоятельная постановка, может быть, будет лучшим образовательным достижением.
        …а когда доказательства не нужны?
        Может показаться странным, но обдумывание этого вопроса помогает прояснить смысл общей познавательной ситуации. Досье на метафору «доказательства не нужны» выводит на тексты с различными аспектами этого утверждения. Услышать эти аспекты – значит изменить качество информации. Полученные извне звуки приобретают внутреннее смысловое звучание. Возникает опыт, который уже способен синтезироваться с другими словами ­– словами, представляющими религиозный опыт. Нужна лишь пища для такой направленности мысли, а не объяснения. Как создать такую среду? Практика христианства указывает этот путь.

Пример 3. «Рукописи не горят»

       Эти слова Воланда стали весьма и весьма популярными. Однако совсем не трудно убедиться в том, что сжечь рукопись можно. Что же имеет в виду автор и что можно сказать про мир, в котором рукописи и в самом деле не горят?
        Приведённый выше фрагмент другого сочинения М.А. Булгакова, несколько разъясняет ситуацию. Следовательно, это место «Записок» нужно заложить с пометкой «Рукописи не горят». Однако этого мало. Ведь в тексте есть ссылка на говоривших, «что написанное нельзя уничтожить», правоту которых автор увидел, находясь некогда в определённой психической ситуации.
        То, что полезно знать, кто такие «говорившие, что написанное нельзя уничтожить», разъяснения не требует. На настоящий момент в христианском наследии таковые не обнаружены. Нашёлся один в наследии иудейском.
        Вывели р. Ханину на площадь, обернули в свиток Торы и в таком виде возвели на костер. Затрещал охваченный пламенем хворост. А палачи начали класть на грудь р. Ханине волокна шерсти, напитанные водою, дабы подольше поддержать в нем дыхание и этим продлить мучения.
        – Отец! – кричит в ужасе дочь его. – Я не в силах муки твои видеть!
        – Дочь моя! – отвечает р. Ханина. – Если бы меня одного жгли на костре, я возроптал бы, но вместе со мною горит и Святая Тора наша. И Тот, Кто явится мстителем за нее, отомстит и за меня.
        Спрашивают ученики:
        – Раби, что видишь ты в эти минуты?
        – Вижу, – отвечает р. Ханина, – пергамент сгорает, а буквы возносятся в вышину.
        [Агада. Десять великомучеников]
        То, что это место Агады достойно быть заложенным с пометкой «Рукописи не горят», вряд ли нужно объяснять. Однако место, весьма напоминающее это, есть и в романе М.А. Булгакова, когда тело горит, а мастер способен мыслить и говорить. То, что такое возможно только в мире, где нет боли, догадаться нетрудно. При этом нелишне заметить, что и боль-то сама сугубо – информационная сущность, призванная, по-видимому, сигнализировать о телесных повреждениях. Будучи по специальности медиком и имея опыт наркотического обезболивания, автор романа разбирался в этом довольно-таки хорошо. Однако и это обстоятельство, и кажущуюся очевидной природу боли общим для всех опытом считать нельзя. А значит, нужен и доступ к такой информации для самостоятельной характеристики этого аспекта мира, в котором «рукописи не горят».
        Обдумывание этих обстоятельств поможет в понимании данной сцены романа и того, почему, собственно, мастер говорит Маргарите, что теперь он ничего и никогда не забудет. После этого вряд ли кто-нибудь всерьёз станет противопоставлять забывчивость писателя в его плотско-социальном бытии с памятью в мире, который не подвержен тлению и забвению.
        Это как раз то место, где весьма полезно знать греческую модель слова «истина», обеспечить доступ к которому – задача лингводосье.
        Эта незабвенность и есть aj?lhvqeia. Истина в понимании эллина есть aj<lhvqeia, т. е. нечто способное пребывать в потоке забвения, в летейских струях чувственного мира, – нечто превозмогающее время, нечто,  стоящее и не текущее, нечто, вечно памятуемое. Истина есть вечная память какого-то Сознания; истина есть ценность, достойная вечного памятования и способная к нему.
        [Из книги П.А.Флоренского «Столп и утверждение истины»]
        А что властвует в мире Истины? Распространяется ли Власть из плотско-социального мира на внутреннюю жизнь человека? Нет, в этом мире Истины есть только один не подверженный тлену Владыка. А если так, то о каком противостоянии Художника и Власти можно говорить? Да только о таком, когда от Художника остаётся только его социальная и плотская форма, только на неё распространяется власть неважно кого персонально – императора Тиберия, И.В. Сталина или кого-то ещё. Значит, говорить о противостоянии Художника и Власти можно только в том аспекте, который присущ любому человеку. Попросту говоря, не при чём тут Художник, нет такого противостояния. А ведь на упоминавшемся уже обсуждении русскому писателю М.А. Булгакову приписывалось именно такое противостояние.
        И это, надо сказать, неудивительно. Чего ещё можно ожидать от людей, образованных как соцреалисты, кем бы они себя ни мнили. Социальная реальность и забота о месте в ней давно, изначально подчинила их себе, не оставив места другому.
        А какое же противостояние есть? А вот именно такое: мастер (или художник) – писатель-пропагандист, жизнь Духа – жизнь плоти и социума, власть в мире Духа – власть в мире плоти и социума, смысл – форма, Иисус – книжники и фарисеи. И оно – заметим в скобках – занимает центральное место в религиозном опыте человечества. Все эти противопоставления отражают принципиально различные аспекты бытия человека, можно сказать, разные миры – внутренний и внешний.
        Спасение достигается именно в таком противостоянии. Поработит ли человека социально-плотская повседневность, превратит ли его в социальное животное с хорошо отлаженными машинными навыками, или он сумеет отстоять своё духовное начало и пойдёт по пути обустройства мира внутреннего, неизбежно в ущерб внешнему, социально-плотскому.
        – Тебе знаком пессимизм Нового Завета, – продолжал он, повысив голос, чтобы перекрыть шум.– Пессимизм, относящийся к человечеству в массе: много званых, да мало избранных. Пессимизм, касающийся слабости и неведения: у неимеющих отнимется и то, что имеют. Пессимизм по отношению к жизни на обыкновенном человеческом уровне; ибо если хочешь достичь иной, вечной жизни, этой жизнью следует пожертвовать. Пессимизм по отношению даже к самым высоким формам светской морали: в царство небесное нет доступа тому, чья праведность не лучше праведности книжников и фарисеев2.
        [Хаксли О. Через много лет]
        М.А. Булгаков это прекрасно понимал, и поэтому в романе мастер противопоставлен не власти, а Берлиозу и ему подобным: на языке религиозного опыта – книжникам и фарисеям… первого государства рабочих и крестьян, борющихся с поповщиной и мракобесием. И противоречия в этом никакого нет.
        Располагая оперативным доступом ко всем таким необходимым данным, возможно синтезировать картину мира, в котором «рукописи не горят», или, что то же самое,– Храма истины, в котором доказательства не нужны. Ведь видение этого мира – всегда, конечно, не полное, но всегда открытое к пополнению и уточнению в связи с какими-то дополнительными данными и обстоятельствами – обретается только через свой собственный опыт, через то, что М.А. Булгаков назвал «седьмым доказательством», «самым надёжным». Возникающая внутри картина не может быть копией картины лектора или кого-то ещё, она всегда своя, самостоятельно обдуманная и сложенная.
        Перемены, возникающие в человеке, которому этот мир открылся какой-то своей стороной, станут ясными и несомненными, не требующими доказательства, поскольку и в самом деле многое прежде ценное станет ненужным и, возможно, даже ненавистным.

Пример 4. Книжники и фарисеи

       Но кто такие книжники и фарисеи? Просто-напросто самые уважаемые граждане; столпы общества; люди с правильным образом мыслей. И несмотря на это – вернее, именно поэтому, Иисус называет их ехидниным отродьем. Ах, доктор Малдж, доктор Малдж! – в скобках добавил он. – Солоно тебе пришлось бы, повстречай ты своего Спасителя! – Склоненный над станком, Проптер улыбнулся. – Ну вот; такова, стало быть, пессимистическая сторона евангельского учения.
        [Хаксли О. Через много лет]
        Да уж! Последствия встречи сборщика податей с Иешуа на дороге в Виффагии с точки зрения уважаемых граждан ужасны. Человек отказывается от своих социальных обязательств, бросает приносящую социальную устойчивость и достаток работу и отправляется бродяжничать. Стоит себе только представить такую ситуацию, и немедленно напрашивается вывод: человек сошёл с ума. Но в приведённом отрывке из романа Олдоса Хаксли «Через много лет» говорится как раз о людях, которые именно так и воспримут происшедшую с человеком перемену. Эти люди уверены, что знают, как надо и как правильно. Именно их претензии на то, что они – учителя народа и от них исходит правильное знание, резко критиковал Иисус. Это знаменитая часть Евангелия от Матфея про книжников и фарисеев. Какое отношение эта пессимистическая сторона евангельского учения имеет к жизни и в чём её пессимизм?
        Самое прямое. В частности, оно имеет прямое отношение к весьма актуальному вопросу: возможно ли продвижение нового по духу образования сверху?
        Любое продвижение сверху чего-то нового возможно только в опоре на книжников и фарисеев соответствующей области, ибо движение сверху имеет, обычно, социомашинный характер. Но способны ли люди, полностью подчинившие себя запросам внешней социализации, проникать в дух и смыслы? Для этого они должны обладать другим качеством – тем, на культивирование которого нацелена новая модель и к чему призывают большинство религий, что изменило бы их интересы и, неизбежно, социальный статус.
        Во что превратят смыслы люди, по условиям своего бытия не способные понять смыслы? Чтобы ответить на такой вопрос, требуется понимание того, что форма способна утопить любые смыслы.
        Как обрести такое понимание? Чтобы строить свою картину, у человека должен быть какой-то опыт, позволяющий это понимать.
        Такой опыт можно почерпнуть из конкретных сведений о том, чтo современные книжники и фарисеи от науки и образования предлагают вводить под новыми ярлыками, из совершенно конкретной и желательно актуальной информации3.
        Книжники и фарисеи всё топят в словах – старое называется новыми словами и эта конструкция подкрепляется социальными ярлыками. Почему нет, они же – специалисты по образованию… новому в том числе, и справка имеется. Так и пекутся всё время, и буквально во всех областях – муляжи нового по названиям, но старого по сути и смыслам.
        А если не так, то как иначе? А только через человека, через воспитание его внутренних, духовных запросов. Дух или идея должна проникнуть в массы, для которых образование не является средой социализации. Возникший общественный запрос, одухотворённый обретённым видением возможности нового, уже может оказаться способным перевернуть ситуацию, заставить книжников и фарисеев приспосабливаться к новым условиям – в частности, и совершенно по-рыночному, запрос будет не только одухотворённым, но и платёжеспособным. Сработает «золотое правило» всех наук и искусств: кто платит, тот и музыку заказывает. Ну, а те, кто не смогут соответствовать, окажутся в отмирающем секторе рынка.
        И будет их немало. Так уж устроен мир: социально-плотская сторона бытия, затягивая человека в круговерть по обустройству своего внешнего статуса и внешнего бытия, убивает стремление к обустройству мира внутреннего, стремление к пониманию. Примирение Иисуса с книжниками и фарисеями невозможно, равно как невозможно примирение книжников и фарисеев с исходящей от Иисуса социальной опасностью для себя.

Пример 5. Проблема Filioque

       В новой модели нужно сделать зримой именно проблему, из текстов учебных материалов она должна перекочевать в душу. Разум человека нужно погрузить в созерцание такой информации, чтобы он сам её увидел. Какой могла бы быть такая информация? Именно этот вопрос – главный и постоянный участник разработки содержания нового образования, к какой бы предметной области это ни относилось. Именно в нём, в возможности или невозможности его разрешения кроется возможность или невозможность построения новой модели образования. И именно поэтому он имеет самое прямое отношение к так называемой «проблеме Filioque», ведь внешними средствами нужно вызвать озарение – явление сугубо внутреннее.
        Поясним, что представляет собой  «проблема Filioque» с точки зрения христианского богословия.
        «…и от Сына» на латыни – Filioque; присутствие этого слова в латинском Символе веры отличает западное христианство от православия. Проблема «исхождения» Святого духа от Сына выявила не только изначальные серьезные различия в интерпретация восточного и западного богословия, но в дальнейшем полемическом противостоянии православия и католичества привела к весьма примечательному (хотя и искаженному) представлению восточных богословов о роли Сына в исхождении Святого Духа в западной традиции.  Проблема Filioque – при такого рода радикальной интерпретации в восточном богословии становится проблемой различного взгляда на Великого Учителя, а значит, и на то, чему и как он учил. Она считается главной богословской причиной распада христианства на западную и восточную ветви.
        Формально проблема Filioque закручивается вокруг такого не совсем простого понятия, как Святой Дух. Духовный опыт человечества почему-то нуждается в специальном обозначении такой сущности. Но каковы всё-таки его источники? Исходит ли он только от Бога-Отца или может исходить и от Сына тоже? Одни (православие) утверждают, что только от Создателя. Другие (католичество) – что и от Спасителя тоже. И поясняют: в силу его единосущности с Создателем. Ибо и Отец, и Сын, и Святой Дух – проявления одной единой сущности – Святой Троицы. Обо всём этом можно и, конечно, нужно узнать.
        В разного рода литературе, как в специализированных исследованиях по истории христианства, так и в более широких по своей тематике работах, можно чаще всего встретить некое хрестоматийное утверждение о том, что какое-то таинственное Filioque стало основной богословской причиной разделения на восточное  и западное  направления в христианстве. Сразу же объясним, что речь идет о вставке латинскими богословами значимого компонента «и от Сына» в том месте Символа веры, где формулируется процесс исхождения Святого Духа. Многие восточные богословы и богословствующие философы инкриминируют западному христианству Filioque как ересь. «Filioque является самым основным, самым глубоким и самым первоначальным расхождениям католичества с православием» (А.Ф. Лосев). Этот пример при всей его бездоказательной категоричности является все же достаточно строгой констатацией существования некоей проблемы.
        Допустим, что эта проблема всерьез заинтересовала студента, и он готов приложить некоторые усилия, чтобы разобраться в ней и найти наиболее объективное и неангажированное от конфессионального подхода решение. Обратившись к текстам Символа веры, представленным в информационно-образовательной среде, студент (т. е. пользователь) может без труда установить, что интересующее его выражение присутствует только в одном тексте Символа веры, а именно в латинском. Обнаружив искомый термин Filioque, выделенный как гиперссылка, пользователь нажатием левой кнопки мыши попадает из текста Символа веры в исторический контекст.
        В качестве наиболее объективного изложения исторического развития этой проблемы в отношениях между православными и католиками нами выбрана соответствующая часть из недавнего совместного заявления Североамериканской православно-католической богословской консультации «The Filioque: A Church-Dividing Issue?» («Является ли Filioque вопросом разделяющим Церковь?») от 25 октября 2003 года. Достаточно пространный текст также размечен множеством гиперссылок, которые могут быть типологизированы как «богословские тексты», «персоналии», «события», «комментарии». Соответственно, путешествуя по историческому контексту данной проблемы, через гиперссылки пользователь вновь попадает в разного рода тексты, в которых содержатся или источниковая информация (соборные тексты и церковные документы в оригинале и русском переводе), либо краткие энциклопедические статьи о различных событиях и персоналиях.
        Например, обратившись к истокам возникновения этой проблемы, пользователь узнает, что впервые термин Filioque был употреблен в Символе веры, сформулированном для вестготского короля Рекареда на поместном соборе в Толедо в 589 году. Соответственно, он получит био-справку на короля  Рекареда и текст постановления Толедского собора. Заинтересовавшись причинами появления этого термина в толедском символе веры, пользователь выяснит, что его вставка была мотивирована прежде всего стремлением противостоять арианству путем утверждения единосущности Отца и Сына. Предусмотренные гиперссылки на термины «арианство» и «единосущность» дадут ему возможность ознакомиться с краткими по форме и ясными по изложению текстами, передающими суть этих богословских и исторических проблем. Однако, соприкосновение с исторической проблемой арианства, помимо решения чисто религиоведческой задачи, обращает нас к более важной в общекультурном плане проблеме. Это – проблема антропологии, т. е. взгляда на человека с определенных философских позиций. Оказывается, что формирование современного представления о человеке во многом зависело от разрешения этого конфликта богословских интерпретаций в христианстве. Для современных специалистов в области философии и культурной антропологии эта связь далеко не очевидна. Однако эта «неочевидность» лишь свидетельствует о разрыве важных культурных механизмов и образовании «слепой зоны» в современных научных дисциплинах. Своеобразным напоминанием о том, каким могло бы стать общее видение человека, преломленное через восприятие образа Иисуса Христа, для вдумчивого и наблюдательного исследователя могут послужить сохранившиеся в Равенне арианские мозаики.
        Продвигаясь далее по историческому контексту, пользователь обнаружит, что между католиками и православными неоднократно предпринимались попытки выяснить суть разногласий и прийти к взаимоприемлемому соглашению по проблеме Filioque. Ему будет предоставлены оригинальные тексты IV Латеранского (1215) и Ферраро-Флорентийского соборов (1439), на которых были выработаны компромиссные решения. В то же время справки на «события» этих соборов прояснят те исторические обстоятельства, из-за которых как принятые на них богословские решения, так и заключенные церковные союзы между католиками и православными оказались несостоятельными.
        В качестве «комментария» к проблеме Filioque можно воспользоваться изложением позиции знаменитого русского историка Церкви В.В. Болотова по этому вопросу и авторитетным документом католической церкви — «Греческая и латинская традиции об исхождении Святого Духа». В последнем документе помимо развернутого изложения современных взглядов католического богословия на эту проблему дан также исчерпывающий историко-филологический и философский комментарий, а также раскрыты возможные точки совпадения и несовпадения позиций восточного и западного богословия в этом вопросе.
        Пройдя исторический путь развития проблемы Filioque, заданный контекстом, пользователь может отобрать заинтересовавшие его материалы и составить из них собственное «досье». Это «досье» будет результатом проделанной им самостоятельной работы и необходимым базисом для формирования собственной точки зрения на эту проблему.
        В итоге пройденного исследователем пути он получает возможность сформировать свою собственную точку зрения на проблему Filioque как в богословском, так и в философском, филологическом и историческом измерениях.
        Это необходимо, но этого недостаточно. Чтобы информация обрела жизненность, т. е. из разряда поэтичных сказок перешла в разряд свидетельств бытия, нужен некий личный опыт или опыт сторонний, обязательно доступный в прямом, бытовом восприятии и вызывающий доверие именно своей обыкновенностью. Сопоставление с таким опытом должно работать как жизненная иллюстрация того, о чём, собственно, идёт речь. Это означает, что с термином «Святой Дух» следует связать не только образцы соответствующего словоупотребления, но и жизненные ситуации, в которых обозначаемая сущность участвует прямо, но безымянно. Такой тип информации даёт возможность увидеть эту связь самому. Возникнуть же доступ к таким сюжетам может в результате контекстного анализа различных текстов. В связи с этим возникает масштабная задача обработки мирового художественного, эпистолярного и другого наследия.
        Контекстная обработка такой информации приведёт к некоему предметному указателю, списку меток к обработанным фрагментам текстов, фильмов, картин и пр. Если предметный указатель в одной книге отсылает только к её фрагментам, то современные информационные технологии позволяют сделать единый предметный указатель по всей обработанной таким образом информации. Это позволит сравнивать под тем или иным углом зрения содержание самых разных источников. Если эти источники различны по характеру их восприятия – одни сугубо абстрактны, другие же доступны в прямом и, благодаря дополнительной информации, в конкретном восприятии, то возникает возможность взаимного обогащения: увидеть скрытые смыслы в одном и наполнить конкретным и жизненным содержанием другое, прежде абстрактное.
        Стоит только взяться за такую работу серьёзно, и формат организации таких связей непременно сложится – с учётом удобства и оперативности доступа и обозримости материалов.
        В принципе в сказанном выше нет ничего нового. Необходимость рефлексии собственного результативного мыслительного опыта известна давно: «Познай себя» – изречение, высеченное на стене храма Аполлона в Дельфах.
        Собственные выводы возникают только в соизмерении с неким личным опытом, только в синтезе с ним возможно озарение, перерождающее человека. Стало быть, Слово, способное инициировать такое перерождение, должно относиться именно к такому опыту. «Ничего сверх меры» – другое изречение со стены дельфийского храма.
        Об этом и говорит М.А. Булгаков в упоминавшейся выше сцене допроса Иешуа Понтием Пилатом. Ведь вдумчивый читатель не может не задаться вопросом, что открылось Левию Матвею, что способно вызвать столь тяжёлые в социальном смысле последствия? Ответ на этот вопрос М.А. Булгаков даёт здесь же, в сцене допроса.
        – Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
        – Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
        И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чём-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше...» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»  И вновь он услышал голос:
        – Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чём-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдёт.
        Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.
        Иешуа не отвечает на вопрос «Что такое истина?». Он говорит о том, истинность чего собеседнику известна и так, известна даже слишком хорошо, но она не должна быть вроде бы известна ещё кому-нибудь, знать её может только он. Так открывается Храм истины, в котором нет секретов, человек в нём виден как на ладони, со всеми достойными и недостойными обстоятельствами его жизни.
        Если только представить себе ужас бедного мытаря, увидевшего, что мир, в котором не секрет всё свершённое им, есть. И есть не где-то далеко, на «небесах», а здесь, рядом, и более того, он доступен стоящему перед ним человеку. Пусть даже свершённое зло было вынужденным, по долгу, так сказать, службы, но добром-то оно от этого точно не становится. А чего ради? Ради сиюминутной выгоды, ради обеспеченности и социализации! А стоило ли всё это того, и можно ли было иначе? И стоит только этим вопросам возникнуть, как открывается, что у человека всегда есть выбор: принести в жертву внешним запросам и обстоятельствам свой внутренний мир, свою душу или стать равнодушным к внешнему, социальному успеху.
        У обычных людей нет зрения Иешуа. Поэтому создавая информационную среду понимания, можно лишь предполагать, что у человека может иметься «за душой», опираясь при этом, естественно, на личный опыт. Можно проверять такие предположения, создавая специальные ситуации, и придумывать ситуации для обретения нужного опыта.
        Именно необыкновенность Иешуа как участника социально-плотского мира вполне можно воспринимать как прямое пребывание в сфере действия Святого Духа, который позволяет непосредственно прозревать мир Истины. Однако он не пользуется им как инструментом для преображения человека, он пользуется лишь знанием, обретаемым с помощью такого зрения.
        Один из самых больших христианских праздников связан с феноменом нисхождения Духа Свята на апостолов, которые в результате заговорили на различных языках, не известных им прежде. Это – совершенно иное проявление бытия Святого Духа: знание непосредственно внедрено в сознание живых людей. Именно поэтому учителя, утверждающие, что они передают всю полноту знания своим ученикам, фактически утверждают, что обладают функцией Бога. Ибо только Бог может передать то, что непередаваемо словами и другими невербальными средствами, то, что человек может увидеть только сам благодаря почему-то имеющейся у него способности к прозрению.
        Легко просматриваются параллели:
        С противостоянием Иисуса и книжников и фарисеев, которые в конкретных социальных условиях привычно мнили себя тогда и, заметим, продолжают мнить сегодня, учителями народа и поэтому легко впадали и продолжают впадать в характерную нескромность.
        С вопросом о возможности или невозможности исхождения Святого Духа от Сына. Ведь Иисус творит чудо перерождения человека Словом, а не прямым, магическим привнесением соответствующих изменений в душу человека. Это не означает, что он не был способен так поступать, но он так не поступал, и в этом тоже может быть смысл.
        Но все такие мысли – внутреннее дело человека, стремящегося к пониманию. У проблемы Filioque есть, естественно, и другой аспект.
        Бытие человека пронизано противостоянием (или противоречием) социально-плотского и духовного. Эти две реальности бытия принципиально различны и одновременно связаны между собой. Познание внешнего бытия вещей или, например, социально-плотских аспектов бытия человека – факт бытия внутреннего, духовного. Плодам же этого бытия придаётся внешняя форма, и можно подумать, что так обстоятельства духовной жизни становятся жителями внешнего мира – мира вещей и социально-плотского бытия человека.
        Однако в этом мире сгораемо (или – смертно) всё сложно устроенное. Горение, гниение, тление и тому подобное суть распады сложного – и потому неустойчивого – на более устойчивые и более простые формы.
        Внешние формы знания как последствия некогда случившихся открытий и озарений становятся участниками социального бытия как обстоятельства, доступные в прямом восприятии в условиях отсутствия того состояния духа, и поэтому в таком восприятии первородные смыслы неизбежно утрачиваются; иначе говоря, в тени остаётся сама природа знания. К формам можно приноровиться, научиться пользоваться ими эффективно, но как таковые они всегда ложь, точнее, всегда ложным является их восприятие как истины и блага. Тем не менее это удобно, хотя парадоксы становятся неизбежными: хорошее и полезное в привычном восприятии оказывается плохим и исключительно вредным при пристальном вдумывании.
        Внешним, социально-плотским миром правит не истина; в нём сталкиваются интересы и деяния. Неспроста обращению пуделя в Мефистофеля предшествует перевод Фаустом евангельского «В начале было Слово» как «В начале было дело». Благом в этом мире считается достижение устойчивого баланса таких интересов и деяний. Достижение такого баланса не может быть длительным – слишком уж изменчив этот внешний мир, и вчерашнее благо сегодня оборачивается злом и наоборот. Однако человечество в своей основе не очень расположено воспринимать такие перемены как постоянные «щелчки по носу», как постоянный призыв задуматься.
        Внутренний мир постоянного поиска и «передумывания» (покаяния) устроен иначе. Только этому миру даровано спасение.
        Вынесение плодов внутреннего поиска в неподходящую внешнюю среду преследует всегда иную цель, относящуюся к жизни социально-плотского мира.
        Тот, кто внимательно следил за этим отступлением, хорошо поймет, что если бы Дионисий или кто-то другой, стоящий выше или ниже, что-либо написал о первопричинах природы, то, по моему убеждению, он не написал бы ничего из того, что он слышал или чему научился, вполне здравого: так же, как для меня, для него это было бы священным и он не решился бы выпустить это в такую несоответствующую и неподходящую среду. Не стал бы он записывать это ради памяти — ведь нечего бояться, как бы он этого не забыл, раз уж он воспринял это в свою душу, ведь это выражается очень кратко. Но сделал бы он это из позорного честолюбия — либо для того, чтобы выдать это за свое произведение, либо чтобы показать, будто он причастен науке, которой на самом деле он был недостоин, так как возлюбил только славу, приходящую благодаря этой причастности.
        [Из письма Платона (VII) родственникам и друзьям Диона]
        И не истина – главная проблема этого мира, а, как уже говорилось выше, устойчивость социально-плотских форм бытия людей. Отсюда просматривается связь проблемы Filioque с инструментом поддержания устойчивости, который использовали создатели Конституции США, а именно с запретом внесения изменений в основной текст Конституции. Поправки – да, их вносить можно и нужно, но ничего из написанного в базовом тексте изменять нельзя. Разночтения всегда создают угрозу раскола. Таков уж этот внешний мир суетного и тленного.

Заключение

       Примеры можно было бы продолжать и продолжать. Но главное ясно: новая модель образования ставит перед собой задачу поиска Логоса – информации, потенциально способной открывать пути в мир смыслов, преображая этим человека. Кто-то пойдёт по этому пути, но, увы, далеко не все – «много званых, но мало избранных».

Примечания

       1 В этом смысле поучителен пример восприятия А. Шопенгауэром Евклидова доказательства теоремы Пифагора. Он считал его искусственным и надуманным, не разглядев за навязанным образованием образом «ходуль» (в русской традиции – «штанов») в Евклидовом чертеже двух квадратных сосудов, склонённых над третьим, вмещающим их совокупное пространство. То, что Евклид просто реализует геометрическими средствами переливание – самую простую операцию сравнения ёмкостей сосудов, осталось незамеченным. И не только Шопенгауэром. В настоящий момент непросто указать хотя бы одного математика, кто видел бы эту простоту Евклида. Другой, не менее яркий пример сужения восприятия связан тоже с содержанием школьной математики. Научившись записывать условия задач в виде алгебраических уравнений, люди буквально поголовно утрачивают способность разрешать их с помощью рассуждения, моделирующего решение на простых инструментах – счётах или рисуя отрезки. Ни один из опрошенных профессиональных математиков не смог решить задачу из рассказа А.П. Чехова «Репетитор» так, как это делает герой рассказа, в несколько движений на счётах, говоря при этом, что «можно с иксами, а можно и по нашему, по-простому».
        2 Свидетельств, как могут выглядеть жертвы такого рода, немало. Такой, например, была жизньН.Ф. Федорова, чей опыт, кстати, привлекается в разделе «Библиотека как образовательный портал». После знакомства с ним поражённый его личностью Л.Н. Толстой писал: «Николай Фёдорович святой. Каморка… не хочет жалованья, нет белья, нет постели». Но именно поэтому он, рядовой, казалось бы, библиотекарь был способен на то, что сегодня иначе как чудо не воспринимается.
        3 Например, запись семинара о проблемно-задачном подходе в образовании. Выступает некий профессор.
        – Требуются проблемы и задачи? Да ради бога! Ну, например, «проблема псевдослучайной последовательности».
        – Но нужно-то не название. Вопрос в том, что следует сделать, чтобы проблему увидел сам студент, чтобы она начала вызывать внутреннюю потребность поиска её разрешения. Не повторять за вами, как она решается, а пытаться самому строить разрешающие её модели. По тому, какие это будут попытки, какие задачи на этом пути увидит и сформулирует сам студент, можно понять, стала ли проблема достоянием – не побоимся этого слова – его души.
        – Ну, чего захотели. Душа вне нашей компетенции. Мы проблему сформулировали, а дальше уж как получится.
        – А получится так, что добросовестный студент повторит все ваши слова про проблему, и не более того. Что же в этом нового!?
        – А я и говорю, что в вашем проблемно-задачном подходе и нет ничего нового, мы всегда так и поступали. Но сказать, что такой подход в нашем исполнении новый, мы можем. Отчего же не сказать, если этого требует руководство и на это дают деньги.
        Протокол такой беседы мог бы оказаться ценным подспорьем для думающего человека. Если посмотреть, например, на конкретные материалы по бакалавриату и магистратуре, совсем нетрудно заметить, что старое называется новыми словами. И всё – ничего другого нет.


        *Следующие два абзаца – текст религиоведа, поэтому он несколько сдвинут и отделён от предшествующего и последующего текста физика.