Ю.Афанасьев

Мы так и не вырвались из социализма

 

Сейчас, в конце 1998 года, наше отечество пересекает важный исторический рубеж. Формально можно считать, что мы подошли к этому рубежу в тот момент, когда либеральное, реформаторское правительство Сергея Кириенко (которому предшествовали опять же либеральные, реформаторские правительства Егора Гайдара и Виктора Черномырдина) было заменено коммунистическим правительством Евгения Примакова. Отсюда часто делают напрашивающийся вывод: эпоха либеральных реформ в России сменяется эпохой коммунистической реставрации.

Между тем, мне кажется, все мы допускали ошибку, утверждая, что в 1991 году Россия вступила в постсоциалистическую эпоху. Желаемое мы выдавали за действительное. На самом деле эпоха социализма заканчивается у нас лишь теперь.

МЕНЯЮТСЯ ТОЛЬКО ЭЛИТЫ

В советское время большую роль в управлении экономикой, а стало быть, и страной в целом, играли руководители основных ведомств, директора крупнейших заводов. Эта роль оставалась значительной и все последние годы – годы так называемых реформ, хотя на время советские хозяйственники немного сдали позиции в публичной политике. Сегодня те же директора не просто возвращаются во властные структуры всех уровней, включая федеральный, – они опять доминируют в них.

Многие называют происходящее сегодня реставрацией. Однако понятие «реставрация» предполагает, что что-то было разрушено, низвергнуто, уничтожено – а теперь восстанавливается. Но действительно ли было разрушение? Что происходило с нашей экономикой после 1991 года? Что существенного изменили в России даже  самые реформаторские периоды – периоды Гайдара и Чубайса?

Была попытка сделать деньги деньгами – добиться, чтобы рубль стал конвертируемым, чтобы не было эмиссии и инфляции. Кое-какой успех был достигнут. Однако после 17 августа все эти достижения были поставлены под вопрос. Выяснилось, что относительный успех слишком дорого стоил – миллиарды долларов тратились на то, чтобы удержать рубль.

Что еще реформаторы ставят себе в заслугу? То, что положили начало рынку ценных бумаг и умножению числа собственников. Но оказалось, что собственники зародились в основном на ниве финансовых спекуляций,  мелкой торговли и лишь начали осваивать сферу обслуживания. На производстве число собственников не очень-то увеличилось. В гайдаровские времена подсчитывали количество фермеров, называлась цифра – что-то около четырехсот тысяч. Потом, заметьте, счет прекратился. Не случайно: количество фермеров пошло на убыль. Ситуацией в сельском хозяйстве, как и прежде, владеют бывшие колхозы и совхозы.

Правда, возникла еще и стоящая особняком группа относительно крупных собственников – так называемых олигархов. В свое время Чубайс признавался: затевая приватизацию, он надеялся на то, что новые хозяева Норильского никеля, Уралмаша и других подвергнутых приватизации гигантов нашей индустрии, станут опорой правительства. Если же они не смогут толково управлять акционерными предприятиями и банками, думали реформаторы, то просто разорятся, а на их место придут другие, которые станут управлять предприятиями более эффективно.

В тот момент была надежда на то, что от монолитной и монопольной советской экономики мы можем перейти нормальной конкурентной. Но эта надежда не сбылась. Олигархов производство как таковое нисколько не интересовало, они заботилось только о том, чтобы различными хитроумными способами перекачивать бюджетные деньги себе в карман, затрачивая на это минимум средств и усилий и получая сверхприбыли.

Кстати, то обстоятельство, что нынешний российский частный капитал создавался не путем многолетних честных усилий, а путем стремительного, сплошь и рядом незаконного раздела госсобственности, мы еще долго будем на себе ощущать. Одна за другой идут волны криминального передела этой собственности, добытой криминальным путем. “Отстреливаются” не только конкуренты, но и все, кто прямо или косвенно мешает такому переделу. Уверен, в этом, в частности, истинная причина убийства Галины Васильевны Старовойтовой.

Все это время красные директора как бы оставались в тени, ждали своего часа. При этом, однако, у них всегда были лоббисты в верхних эшелонах власти. Такие, как Черномырдин, Сосковец, Лобов, Большаков... Как вы помните, Олег Сосковец, например, вмешивался в любые сферы – от строительства экономики до управления страной – о чем писал Ельцину записки. В какой-то момент особую роль приобрели военные. Сосковец отошел в тень. Настало время Грачева. Началась война в Чечне. Военные пытались непосредственно воздействовать и на президента, и на ход событий. При этом, естественно интересы красных директоров, особенно из сферы ВПК, учитывались в полной мере.

Какие бы изменения ни происходили в России, незыблемой оставалась роль так называемых  базовиков – то есть руководителей базовых отраслей, в основном естественных монополистов, как, например, глава «Газпрома» Рем Вяхирев. Попытка реорганизовать естественные монополии таким образом, чтобы и они участвовали в экономике на конкурентных рыночных началах, опять-таки провалилась. Замах был очень мощным, а удар получился крайне слабым. Чубайс и Немцов всего-навсего уговорили монополистов чуть больше платить налоги в государеву казну. Да и те договоренности сегодня, кажется, утратили силу.

Все эти годы шла открытая и подковерная борьба между сырьевиками и оборонщиками и между нефтегазовыми королями и олигархами. И вот она закончилась. Младореформаторы и олигархи-финансисты ушли куда-то на второй, а может быть, и на третий план. Верх снова взяли красные директора.

Смена элит налицо. А вот происходили ли вместе с этими сменами элит реальные изменения в экономике, в социальной структуре, в политических институтах, – насчет этого существуют большие сомнения.

Впрочем, были, конечно, перемены и в реальной жизни, если подразумевать под этим так называемый реальный сектор экономики. Так, в ходе  приватизации гиганты нашей промышленности действительно стали акционерными предприятиями. Но само по себе изменение статуса, скажем, Уралмаша с государственного предприятия на акционерное, как выяснилось, не обязательно означает, что с ним произошли существенные перемены. Чтобы завод по-настоящему стал частной собственностью, оказывается, недостаточно скупить контрольный пакет его акций. Для этого требуется нечто большее – крупные инвестиции, готовность вкладывать деньги в развитие производства, грамотный менеджмент, развитая структура экономики в целом.

Практически ни в одном из случаев ни один из новых собственников так и не обеспечил эффективного функционирования своей собственности. Это – лишь одно из оснований для утверждения, что мы еще не вышли из социализма.

ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ

То, что мы никак не вырвемся из социализма, одних огорчает, других радует. Один из традиционных аргументов тех, кто радеет за некий “особый” российский путь развития, – суровые географические и климатические условия в России. На это вроде бы трудно возразить: на значительном российском пространстве условия жизни в самом деле, мягко говоря, неприютные. Однако, на мой взгляд, здесь надо вести речь не просто о географии, а об экономической географии. Она тоже остается столь же социалистической, как и была.

Более того, в чем-то в чем-то она остается даже досоциалистической. Как минимум начиная с Петра, а вообще-то и в допетровские времена экономическую географию России формировала идея о ее имперском предназначении, стремление завоевать и удержать окружающие территории.  Нормальные потребности человека, которые ставились во главу угла, например, в Западной Европе, в России никогда не были существенным фактором государственного строительства. В советское время стремление к экспансии приобрело беспрецедентные масштабы.

И вот результат: у нас сотни тысяч людей расселены за Полярным кругом. Две трети населения страны живут в условиях среднегодовой температуры ниже минус пяти градусов. Между тем, это – экстремальные условия, нормально жить при них невозможно. Во многих российских регионах работать можно только вахтенным или каким-то другим чрезвычайным методом.

Когда создавались соответствующие производства, города, поселения, никто затратами не считался и в будущее не заглядывал. Многие населенные пункты на Севере, на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке появлялись по мере возникновения надобности в металле, в танках, в ракетах, самолетах. У нас появились сотни моногородов, где буквально не производится ничего, кроме военной и работающей на войну продукции.

Иными словами, наша экономическая география кроилась в зависимости от внешнеполитических и вообще геополитических устремлений КПСС и Советской власти. В свою очередь, эти устремления были подчинены идее мирового господства и распространения коммунизма по всему миру. В таких условиях не может быть ни рентабельного производства, ни нормальной рыночной экономики.

СССР уже в прошлом, но Россия унаследовала его экономическую географию, которая остается неизменной и до сих пор. Мы переформулировали свои цели, но географии изменить не в смогли. Более того, никто такой задачи до сих пор и не поставил.

Между тем, при такой экономической географии человек лучше жить не станет. Никогда. Никогда не будет возможности как следует считать деньги. Всегда будет затратный бюджет. Всегда будут невыплаты зарплат, пенсий, всегда не будет хватать на медицину, науку, образование. На нормальную человеческую жизнь.

ОСТРОВА-ПРИЗРАКИ

В угрожающей неподвижности в России застыли не только моногорода, но и целые отрасли.  Эти отрасли – настоящие острова социализма. Они не просто застыли, они деградируют. В состоянии ли правительство Примакова вдохнуть в них хоть какую-то жизнь?

Возьмите ВПК. Конверсии не произошло. Продолжается колоссальное падение производства. Но не из-за того, что ВПК как-то перестраивается, а просто по той причине, что происходит его саморазвал. ВПК – это типичный остров социализма. Он и поныне остается памятником и символом  утопической идеи подчинить власти Советов всю планету. Лично мне неизвестно, существует ли адекватная программа переориентации всего этого комплекса на другую, более скромную, сугубо оборонительную цель, связанную с обеспечением национальных интересов России. Даже вопрос об этом нигде четко не поставлен.

Сейчас ВПК приобрел могучего правительственного лоббиста в лице Юрия Маслюкова. У него есть выбор: сделать для родной “оборонки” что-нибудь существенное или продолжать бесконечные неэффективные денежные вливания в ВПК. Маслюков при этом заявляет, что становой хребет будущей экономики, экономики XXI века – крупные  предприятия и современные технологии. То есть становой хребет – это именно ВПК, потому что передовых технологий у нас нигде больше нет. Между тем в любой рыночной экономике основа всего – мелкие и средние частные предприятия. Именно они создают ту почву, на которой только и может быть обеспечена жизнь людей. Если этой почвы нет,  крах неизбежен. Именно на таких предприятиях больше всего изобретений и, главное – внедрений. Они, правда, часто разоряются, но и быстро создаются. Происходит постоянное обновление, каждодневное бурление. Во всем мире. Кроме России.

Еще один остров социализма – агропром. Здесь сложилась примерно та же ситуация, что и с ВПК: один из главных думских сельхозлоббистов Геннадий Кулик сделался главным правительственным сельхозлоббистом.  Теперь уже вполне вероятно повсеместное восстановление “колхозного строя”. Видно, исторические уроки нам усвоить не под силу. Может быть, усвояемым уроком мог бы стать всеобщий голодомор? Так ведь не дадут нам помереть с голоду – пришлют из-за границы  гуманитарную помощь...

В России была как-то предпринята попытка реформировать агросектор,  устроенный на социалистический манер, направить его развитие в сторону фермерства. Но эта попытка провалилась. Законсервировался паразитический симбиоз колхоза и колхозника. Колхознику нельзя без колхоза потому, что ему обязательно надо где-то воровать, а колхозу колхозник нужен, чтобы имитировать процесс сельхозпроизводства.  Ни малейшей заинтересованности в повышении эффективности работы нет ни у того, ни у другого.

Нетрудно догадаться, что сделал Кулик, как только стал вице-премьером по сельскому хозяйству. Простил долги АПК. То есть поощрил родное сельское хозяйство на дальнейшее пребывание в состоянии полного развала. Именно к этому приводит преследование корпоративных интересов – интересов так называемых красных помещиков.

АПК и ВПК – далеко не все социалистические острова. В числе таких островов, конечно, жилищно-коммунальная сфера. Она тоже скомпонована по-социалистически. Немцов попытался что-то здесь переменить. Но скоро перестал даже заикаться о переменах в этой сфере.

Огромный социалистический остров – образование. На его освоение едва замахнулись – при бывшем министре Александре Тихонове. Только зашла речь о том, что надо бы подсчитать деньги, что следовало бы соразмерить те изменения, которые  происходят в обществе – пусть и не такие уж фундаментальные, – с функционированием системы образования, модернизировать ее. В ответ практически все ректоры в один голос потребовали: нет, ничего не надо менять! Все их пожелания  свелись к одному: дайте денег! При этом по-прежнему популярен миф о том, что российская система образования – самая лучшая в мире. Никакие контрдоводы, которых, между прочим, немало, не принимаются во внимание.

Архипелаг островов социализма простирается и дальше – это система пенсионного обеспечения, налоговая сфера и прочие нетронутые территории.

НИЧЕЙНАЯ ЗЕМЛЯ

 Существует ли какая-то “критическая масса” преобразований, какой-то минимум перемен, которые позволили бы сказать: все, мы изжили социализм, перешли в новое качество?

Есть два момента,  которые могли бы знаменовать собой реальный переход от социалистических порядков к рыночным. Это подлинная земельная и подлинная налоговая реформы. Ведь нельзя же в самом деле предполагать, что где-либо может утвердиться рыночная экономика без частной собственности на землю. Или без действующей налоговой системы. Однако ни нормальных налогов, ни настоящего владения землей (включая право купли-продажи) у нас, как известно, нет.

Конечно, здесь мы тоже сталкиваемся со специфическими российскими условиями. В стране две трети обрабатываемых земель находятся в зоне рискованного земледелия. И две трети этих земель – так называемые слабые, то есть малопродуктивные почвы, требующие постоянного внесения удобрений. Не учитывать этого нельзя. Но что значит – учитывать? Учет может быть разным. Мне представляется, что у нас особое значение должны приобрести кооперативы – еще большее, чем на Западе, где кооперативная система необычайно глубоко пронизывает весь агросектор. В российских условиях человеку невозможно одному вести хозяйство – он должен быть включен в кооперацию. Но в настоящую кооперацию, объединяющую самостоятельных хозяев, а не в фиктивную, олицетворяемую колхозами. Однако для того, чтобы у нас развилась кооперативная система, необходима частная собственность на землю. В России же до сих пор нет даже кадастра сельскохозяйственных земель. То есть нет того, что существовало уже в период столыпинских реформ. И даже раньше – в самом начале века. Можно ли при этом говорить об эффективном сельском хозяйстве?

Примерно то же происходит и с налогами. Уже много лет мы слышим со всех сторон: экономика не может существовать при таких высоких налогах, они просто душат ее. Но никто не пытается в корне изменить ситуацию. Это какой-то паралич воли, катастрофическое ослабление жизненного инстинкта...

Стоит ли удивляться, что в последнее время опять стали открыто говорить о падении производства, уменьшении ВВП. Еще меньше года назад Черномырдин со слов Чубайса убеждал нас, что вот-вот начнется экономический рост, что он уже практически начался, хотя на самом деле и тогда происходило падение. Сегодня правительство Примакова уже ставит перед собой задачу не допустить ускорения падения производства.

Таким образом, очевидно, что весь период новейшей российской истории, начиная с 1991 года, следует считать периодом деградации. Но – деградации социалистических порядков.

ЕСТЬ ЛИ ПРЕДЕЛ ПАДЕНИЯ?

Тем не менее, есть надежда, что вскоре эпохе деградировавшего социализма в России все-таки придет конец. Именно с приходом коммунистического правительства, которое пытается продлить эту эпоху, придать ей второе дыхание. Когда именно – сказать трудно. Заглянуть на несколько лет вперед не дано никому, как ни старайся. Как историк, я могу лишь попытаться уловить какие-то тенденции. С моей точки зрения, в самое ближайшее время будет происходить дальнейшее крушение, самообвал всех жизненно важных систем страны.

 Овладеть ситуацией с помощью тех мер, о которых говорят Маслюков и Кулик, – это путь к верному краху. Где предел падения, где самое дно – сказать трудно. Ведь посмотрите: наши соотечественники уже стали приспосабливаться к жизни на подножном корму. Заготавливают картошку, капусту... Причем не только сельские жители, но и городские. Уже ни на что не надеются. Натуральное хозяйство, натуральный обмен. Полная незаинтересованность в совершении любых действий сверх тех, которые необходимы для простейшего выживания, для элементарной нищенской жизни.

О приближении краха системы свидетельствует и активизация генерала Макашова, и тех, кто ратует за то, чтобы приструнить прессу. В наши дни подобные идеи невозможно считать ничем, кроме как психозом, проявлением социального невроза. Проявлением того, чему нет места при нормальной жизни. Вообще вся история вокруг Макашова походит на коллективное умопомрачение. Ведь крупнейшая думская фракция предстала перед всем миром как совершенно одиозная структура, не обладающая ни граном здравомыслия. КПРФ должна была бы осудить Макашова просто ради самосохранения, не то что ради демонстрации своей приверженности хоть каким-то моральным принципам. Коммунисты этого не сделали.

Умопомрачение, между тем, охватывает не только верхние эшелоны власти, но и глубинные слои населения. Вспомним: к Гитлеру пришел успех как раз благодаря тому, что на немцев нашло умопомрачение. После Версальского мира они действительно чувствовали себя униженными и оскорбленными. У нас сейчас происходит нечто сходное. Многие сограждане рассуждают так: раз хваленые демократы ничего не сумели для нас сделать, попробуем подпеть хоть Макашову. Песня давно известна: евреев убрать, деньги у них отнять. Настроение Макашова – это не из ряда вон выходящая редкость. Мне кажется, что это довольно распространенная реакция целых слоев населения на неудачи, которые преследовали  в последнее время так называемых реформаторов.

Болезненные симптомы прослеживаются в действиях не только законодательной, но и исполнительной власти. До сих пор мы пытаемся играть какую-то – а точнее, главную – роль в мировой политике, хотя на это уже нет никаких сил. Россия по-прежнему пытается отстаивать некие мифические геополитические интересы в Югославии, на Ближнем Востоке... Между тем, казалось бы, яснее ясного, что давно уже следует отказаться от подобных амбиций и сосредоточиться на решении насущных, земных проблем, которые каждодневно терзают каждого гражданина России.

Почему вице-премьер Маслюков так заботится о ВПК? Вдохнув в него жизнь, можно если не воевать, то хотя бы торговать оружием. Ракетами,  танками,  самолетами – ведь больше нам торговать нечем (не считая природного газа и дешевеющей нефти). И мы стремимся восстановить прежние отношения со всякого рода одиозными режимами. Недавно наша делегация побывала в Триполи – Россия берет на себя обязательства по переоснащению ливийской армии. То есть старый друг опять лучше новых двух: Муаммар Каддафи,  Саддам Хусейн, Ясир Арафат снова с нами.

ВОЗМОЖНО, РОССИЯ УЖЕ РАЗВАЛИЛАСЬ

Альфред Кох в нашумевшем интервью сказал, что он не знает, как без насилия предотвратить развал России. Я согласен с Кохом: Россия неудержимо разваливается. Я не могу даже сказать с уверенностью, не развалилась ли она уже – для такой оценки есть определенные основания. Одно из них Чечня. Соседний Дагестан заставляет думать о том же самом, весь Северный Кавказ наводит на мысль о том, что России осталось недолго существовать в ее прежнем виде. Предположим, кавказский сепаратизм уже давно не новость. Однако взгляните на Татарстан с его особым статусом, какого не имеет ни один другой субъект Федерации. Согласно Конституции, Россия – федеративное государство. Но тот факт, что правительство строит свои отношения с субъектами федерации по договорам – сейчас в очередь в Кремль выстроились те регионы, которые еще не успели их подписать – заставляет усомниться в том, что мы живем по Конституции.

Еще одно характерное обстоятельство: многие регионы имеют свои представительства за рубежом. Причем эти представительства решают не только экономические, но и политические вопросы. В ряде регионов местные власти административным путем устанавливают произвольные цены. Естественным образом возникает необходимость устраивать нечто вроде таможенных барьеров, чтобы не происходило перетекания  товаров. Следующий логический шаг – надо устанавливать границы: какие же таможни без границ? Выпускаются различные местные суррогаты денег. Это уже как бы прообраз собственных денежных систем.

Я уж не говорю о том, что во многих субъектах федерации конституции напрочь противоречат основным положениям Конституции РФ. То есть субъекты как бы живут своей собственной отдельной жизнью не только де-факто, но уже и де-юре. Практически никто не платит налоги. Из 89 субъектов Федерации только семь – доноры, а остальные – на дотации. С семи собирают деньги, а потом раздают остальным. Это тоже один из характерных признаков социалистической экономической географии  России. Представить себе нечто подобное в какой-либо другой стране просто невозможно.

Недавно Кирсан Илюмжинов  заявил было, что Калмыкия хочет выйти из состава России. Но это уже как-то даже не режет слух. Когда в 1991-м о том же говорил Джохар Дудаев, это звучало неправдоподобно и дико, а теперь – так, новость средней степени интересности. Да и Илюмжинов, оказывается, не предел. Недавно в Санкт-Петербурге меня спросили: как вы относитесь к санкт-петербургской государственности? Представьте себе, существует организация, которая всерьез занимается обоснованием преимуществ отдельной государственности второй российской столицы.

Что касается Илюмжинова, он сказал, что Калмыкия готова стать ассоциированным членом Российской Конфедерации. В самом деле, что такое Россия сегодня? Федерация? Конфедерация? Еще что-то? Прозрачной и всем понятной региональной политики в России до сих пор нет. Справедливости ради, следует отметить, что выработать такую политику – задача действительно крайне сложное. Возьмите две крайние географические точки – Владивосток и Калининград. Лично мне совершенно ясно: ни тем, ни другим регионом нельзя управлять из Москвы. Вопрос в другом. Допустим, Москва пойдет на предоставление тому или иному региону большей самостоятельности. В чем здесь опасность? Как минимум в том, что непременно отыщется какой-нибудь Наздратенко или Кондратенко, который натворит Бог знает что. Одним словом, куда ни кинь, всюду клин, и выхода не видно.

Я не хочу сказать, что знаю, где выход. Но я знаю, что когда возникают такие серьезные проблемы, размышлять о них и пытаться их решать нужно открыто. Открытость – единственное, что может продвинуть любую власть к нащупыванию правильных решений. В России же, наоборот, сегодня закрытость власти усиливается. Из корпоративных соображений, в интересах каких-то внутривластных интриг – как это всегда и бывает при социализме.

Это путь, ведущий в тупик.

 

 

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ