Ю.Афанасьев

 

ПЕТЛЯ ЕЛЬЦИНА

 

Прежде, чем говорить о будущем российской демократии, нужно взглянуть на ее настоящее, если оно в принципе существует.

По сути, до сих пор в России не сложились необходимые экономические и социальные основы для демократически устроенного общества. Хотя – в зачаточной стадии – есть политические признаки демократии: парламентские институты и свободная негосударственная пресса. Однако, эти признаки пока невозможно считать полноценными. Парламент слаб и как представитель несформированных интересов зарождающегося гражданского общества, и как орган контроля над исполнительной властью. Свободная пресса, в свою очередь, может быть в любой момент ограничена хотя бы уже потому, что производство бумаги в России – государственная монополия. 

Тем не менее, с появлением этих признаков – то есть с момента первых относительно свободных выборов тогда еще в СССР в 1989 году – можно вести формальный отсчет существованию демократии в России. Тогда же появляется еще один очень важный и абсолютно специфичный признак российской демократии – ее живое олицетворение Борис Ельцин.

С тех пор в истории новой демократической России были три момента, которые – каждый по-своему – разделили ельцинскую эпоху на периоды «до» и «после».

 Август-91 поставил точку в истории СССР, завершил эпоху Горбачева и привел Ельцина к вершине всенародного обожания и посту главы государства. Он и его соратники, «поборовшие» путчистов, стали как бы личными символами и персонифицированными гарантами будущих побед демократии в России.

Прошло два года, к концу которых стало ясно, что демократическое реформирование России, едва начавшись, уже пошло по нисходящей. Не сумев или не осмелившись заложить реальные основы радикальной экономической реформы, Борис Ельцин мучительно балансировал между тремя советскими монстрами – АПК, ТЭК и ВПК. Тем временем морально и физически устаревшая гигантская военная промышленность, в которой были заняты 60% трудоспособного населения страны, требовала все больше и больше средств. Ситуация накалялась: разгосударствления экономики не происходило, росли дефицит бюджета, инфляция и недовольство избирателей. Борис Ельцин оказывается все глубже втянутым и погруженным в сложную игру корпоративных интересов аграриев, генералов и отраслевиков. Он все чаще ведет себя так же, как номенклатурные бонзы советских времен, на борьбе с которыми взошла его блестящая карьера. Президент все реже публично выступает, позволяет себе «исчезать», когда он особенно необходим, и даже всенародно лгать. Власть становится все более агрессивной «вещью в себе».

Следующий переломный момент, когда эта агрессивность власти выплескивается наружу, наступает в октябре 1993 года. Но сила харизмы Бориса Ельцина еще так велика, а желание народа верить в возможность демократических перспектив так сильно, что Президент получает его всемерную поддержку в борьбе с опальным парламентом. Несмотря на продемонстрированное властью легкомыслие, граничащее с преступным идиотизмом, беспомощность и полное отсутствие договороспособности, даже критически настроенная интеллигенция остается на его стороне.

Тогда лишь немногие понимают, что в октябре 93-го военная верхушка, а с ней и остальная старорежимная элита взяли полномасштабный реванш «за все». Немногие обращают внимание на явно символические детали проходившего тогда торга Президента с военными: генерал Грачев, опоздав на встречу с Борисом Ельциным в Кремль, перед телекамерами всего мира указывает главе государства, что его генеральские часы идут точнее президентских; в самую тревожную ночь во время октябрьских событий не Министр обороны едет к Верховному Главнокомандующему, а последний прибывает в здание военного министерства. Ельцин-«победитель» был окончательно тогда поставлен на колени.

Сразу после ликвидации ВС РФ, чуть ли не 6 октября 1993 года, еще до похорон погибших в октябрьских событиях, на Совете Безопасности рассматривается и тут же принимается новая военная доктрина России. Доктрина основана на понятии «зона стратегических интересов Российской федерации». Такими зонами объявляются не только все бывшие республики СССР, но, по сути и прежние союзники по Варшавскому договору. Последним недвусмысленно дают понять, что Россия возражает против их присоединения к НАТО. После октября РФ начинает активно вести необъявленные войны за свои «стратегические интересы» на территориях республик СНГ. Министр иностранных дел Андрей Козырев произносит речи, которые еще за год до этого могли быть приписаны только Владимиру Жириновскому.  Власть, лишенная флера демократического романтизма, предстает уже неприкрыто агрессивной, механизм принятия решений государственного масштаба становится абсолютно тайным, официальные пропагандистские структуры прибегают к использованию лживых советских клише. О борьбе с привилегиями никто уже и не заикается, а вопрос об экономической реформе встает, в основном, лишь на уровне обсуждения процентов месячной инфляции.

Чеченской войной – третьим переломом в короткой истории РФ – завершается «петля Ельцина». Всенародно избранный президент вернулся туда, откуда вышел, покидая Политбюро ЦК КПСС в 1989 году – в свою аппаратную стихию. Вряд ли можно со всей определенностью сказать, действительно ли Борис Ельцин порвал с номенклатурным кругом и у него просто не достало сил, способностей и последовательности провести демократические реформы, или же его оппозиция советскому режиму была лишь ловким маневром политика на пути к власти. В пользу версии о маневре говорит то, что все кризисные моменты президентства Ельцина до сих пор остаются покрыты туманом неизвестности. Суд над участниками августовского путча – суд не как судилище, а как поиск истины – безусловно, состоялся бы в случае, если  г-н Ельцин  был бы в нем заинтересован. Загадочные и бессмысленные события октября-93, приведшие к человеческим жертвам пока  остаются необъяснимыми. Это неизбежно наводит на мысль о том, что мера и характер участия в них Бориса Ельцина, наверное, совсем не таковы, какими он хотел бы их представить.

Нет никаких оснований рассчитывать на то, что в обозримом будущем россияне узнают о том, кто и как принимал решение о начале войны в Чечне и кто несет ответственность за массовые убийства мирного населения и фактическое уничтожение элитных частей российской армии. Сейчас, когда история России вступает в период «после Чеченской войны», власть, невзирая на колоссальный дефицит бюджета и полный развал экономики, обеспокоена двумя проблемами: как заставить СМИ соответствовать официальной правительственной идеологии и как реорганизовать силовые структуры под будущих наполеонов. Борис Ельцин сам уже ставит на колени то силовых министров, то самого Премьера. Но теперь он уже не в роли дооктябрьского фрондера, он теперь наиболее полный и точный выразитель становящегося авторитарно-полицейского режима.

Таким образом, даже самый доброжелательный наблюдатель вряд ли сумеет сейчас отыскать сколько-нибудь весомые поводы для благоприятного прогноза относительно будущего демократии в России.

Сейчас, впервые, может быть, с 1989 года, в российском гражданском обществе возрождаются независимые демократические настроения. Против беспринципной политики властей выступают политические лидеры и движения, которые, впрочем, трудно назвать силами. Социологические опросы, в частности, показывают, что от 60% до 70% россиян  категорически выступают против войны в Чечне, некоторые требуют досрочных выборов.

Однако сегодня я думаю, что о каком-либо будущем демократии в России в принципе можно говорить не раньше, чем лет через 20. В любом случае, как подтверждает практика, лишь наивные все еще доверяют краткосрочным политическим прогнозам относительно будущего совершенно непредсказуемой России.

                                                                                                                                                                                           

 

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ