Ю.Афанасьев

ДРУГАЯ ВОЙНА: ИСТОРИЯ И ПАМЯТЬ

 

Сейчас, когда отгремели залпы праздничных салютов и отзвучали торжественные речи, посвященные 50-летию Победы над германским фашизмом, можно – хотя бы предварительно, в общих чертах – попытаться осмыслить, что, как и во имя чего мы отмечали 9 мая 1995 года.

Зачем люди хранят память о войнах, отмечают юбилеи их победных завершений? Мне всегда казалось, что делается это прежде всего в назидание потомкам – дабы не забывали об ужасах войны, не предавали забвению память павших. И в конечном счете – во имя того, чтобы войны больше никогда не было.

Этого-то чувства скорби и идеи назидания потомкам ощутимо не хватало организаторам нынешних юбилейных торжеств. В соответствии с их замыслами, на первый план упорно выдвигались бряцание оружием, барабанная дробь, героизация и обожествление Победы, воинствующий дух неодержавности. В устах властей предержащих слышилось прежнее самодовольство: «Побеждали и будем побеждать!» Между тем, нынешняя власть фактически празднует победу сталинской власти, которая вышла из войны окрепшей, и еще в большей мере противостоящей народу-победителю.

Другими словами, мы упорно продолжаем цепляться за то, от чего в значительной мере отказались или отказываются другие, более преуспевающие  государства. То, что в возрастающей мере наблюдается сейчас в России, характерно для стран с нестабильными режимами, так и не избавившимися от тоталитарного наследия, не сумевшими найти себя в мире и в повседневной жизни. Вот почему скульптура богини Нике с ангелами, призванная символизировать конец военной эпохи, эпохи невиданной в истории человечества бойни, мне представляется, увы, не такой уж мирной и безобидной.

Как профессионал я начал более или менее углубленно изучать историю второй мировой войны в середине 80-х, занимаясь теперь уже печально знаменитым, но тогда еще почти не изученным и засекреченным пактом Молотова – Риббентропа и сопровождавшими его секретными протоколами, которые решили в 1939 г. судьбу Латвии, Литвы и Эстонии. Думаю, что в эволюции отношения к этим документам – начиная с борьбы за официальное признание их историческим фактом и заканчивая политическими и психологическими последствиями, которые неизбежно вытекали из такого признания – отразилось масштабное и глобальное явление. Я имею в виду все больше углубляющуюся пропасть между историей (знанием о том, что происходило) и памятью, то есть тем мифологизированным представлением о прошедшем, которое сформировалось в массовом сознании народа, невероятной ценой победившего завоевателей.

Если в качестве точки отсчета взять 1987–1988 гг., когда с началом «гласности» впервые появилась реальная возможность говорить и писать откровенно (или – почти откровенно, поскольку и в те годы о чем-то надо было говорить и писать с оглядкой), и сравнить получившуюся ретроспективу с тем, что об этих же событиях думают и пишут сегодня, то обнажится любопытный срез для наблюдений и размышлений. Размышлений о стремительности перемен во взглядах на события недавнего прошлого, даже такие великие, как  вторая мировая война. Размышлений о глубине и радикальности перемен в этих взглядах, вплоть до прямо противоположных интерпретаций истоков, характера и результатов такого рода событий. И в то же время -- размышлений о силе инерции стереотипов, давно уже сформировавшихся на такие события не только в массовом сознании, но и в головах отдельных политиков, историков.

В связи с пактом Молотова – Риббентропа срез для наблюдения получился бы тем более интересным: в России и в Балтии, как прежде, так и теперь, интерпретации отдельных событий 1939 г. никогда не совпадали, а представления об одном и том же предмете всегда расходились (как минимум – во времени). При этом полученная общая картина не оставалась надолго завершенной, неподвижной –  ни там, ни здесь: с разной скоростью, а иногда и в разных направлениях взгляды на происшедшее между Россией, Прибалтикой и Германией постоянно менялись. Это придает историографии и политическому восприятию событий августа 1939 г. особенно динамичный и драматический характер.

Подумать только, всего шесть лет (!) назад, в 1989 г., лишь нескольким историкам в России (а точнее единицам), и многим специалистам из стран Балтии приходилось доказывать само наличие секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа. Причем доказывать В. Фалину, А. Яковлеву, М. Горбачеву – людям, которые знали не только о существовании этих документов, но и о том, где они хранились. Нам же приходилось прибегать к сложной системе опосредованных доказательств.

В то время в СССР еще не принято было называть вещи своими именами. Поэтому, например, слово «оккупация», да и то не во весь голос, произносилось лишь в Балтии. В России же практически всеми оно воспринималось как надуманная попытка оправдать сепаратистские устремления прибалтийских республик.

Что касается аннексии Прибалтики – а в этом же ряду и захватническая война с Финляндией, и «присоединение» Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии, – то рассматривать эти события как прямое участие СССР во второй мировой войне (а не только в Великой Отечественной) в Москве тогда не решался никто.

Теперь, когда секретные протоколы «случайно» найдены и опубликованы, когда на уровне массового сознания Россия уже смирилась с «предательским» уходом Балтии, история и память в интерпретации событий августа 1939 г. сблизились.

Сблизились, но не совпали. Теперь уже всем ясно, что протоколы существовали. Ясно и то, что реальные цели СССР были сформулированы именно в этих протоколах, а не в публичных речах Сталина. После того как события 1939 г. стали достоянием общественного мнения и исторической науки, прибалтов трудно стало называть «отпетыми лжецами»: хоть и сквозь зубы, но теперь приходится признавать, что причины к сепаратизму у них были. Тем не менее, в целом Россия продолжает считать их «неблагодарными», а намерение и постоянные попытки проучить их – на уровне массового сознания и в реальной политике – все еще живы. То есть, с уходом прибалтов в России как бы смирились, но воспринимается этот уход все еще как потеря, как утрата завоеваний и приращений, сделанных предками. Иначе говоря, независимость стран Балтии по-прежнему остается для русских чем-то внешним и чуждым. Независимость Прибалтики как свершившийся факт пока не способствовала обретению Россией собственной идентичности.

Пакт Молотова – Риббентропа, если его рассматривать с точки зрения значимости для судеб различных народов, отразился на Прибалтике и России далеко не одинаково. Для России этот пакт -- пусть важное, но не основополагающее событие. Однако для стран Прибалтики оккупация, аннексия, депортации, «рациональное размещение производительных сил» обернулись, в конце концов, трагической демографией и реальностью национальной катастрофы. Все это не могло не отразиться -- часто весьма пагубно -- и на психологии целых народов. Можно, на мой взгляд, в принципе понять негаснущее стремление эстонцев, латышей «исправить положение», радикально изменив пропорции народонаселения в пользу коренного этнического меньшинства. При одном, однако, непременном условии: они, так же, впрочем, как и все народы, считающие себя цивилизованными, обязаны помнить, что существуют не только исторические процессы, но и конкретные людские судьбы, что регулятором человеческой жизни должно быть не только рационалистическое, но и нравственное.

В этом смысле весьма показательными были заседания комиссии по пакту Молотова – Риббентропа под председательством Александра Яковлева на I Съезде народных депутатов (мне довелось быть заместителем председателя этой комиссии). Съездовские дебаты по этому вопросу наглядно показывали, что проблема эта воспринималась как нечто навязанное съезду извне (что, впрочем, было близко к истине). Она не была выстрадана самим Съездом, и депутаты никогда не воспринимали ее как действительно значимую и важную. Большинство делегатов смотрели на этот всплеск историографических штудий как на что-то странное, потенциально опасное и враждебное их интересам: не углубляться в эту проблему, а поскорее избавиться, отмахнуться от нее – было их нескрываемым желанием.

Из прошлого, между тем, всплывают все новые проблемы, настоятельно требующие, чтобы мы подумали о России и ее месте во всемирной истории этого века. Сегодня же многие из нас, как и тогда, на I Съезде, продолжают усматривать в этих проблемах скорее знак беды, чем средство обретения свободы.

Одной из самых крупных и болезненных проблем такого рода стала сама война, нареченная Великой Отечественной. Еще совсем недавно казалось, что эта тема – твердыня, что к ней, как к источнику, всегда можно будет припадать для обретения чувства уверенности, гордости, величия. Отечественная Война, Великая Победа. Заглавные буквы, вечные огни, ритуалы, шествия – все было подчинено тому, чтобы увековечить сакральность этого события, его неподверженность каким бы то ни было сомнениям. Еще бы: ведь народ (чаще всего под этим подразумевался русский народ) полвека назад в очередной раз подтвердил патриотизм и жертвенность, строй – могущество и несокрушимость, держава – величие.

С годами не только известные, но и недавно ставшие достоянием общественности факты из истории этой войны все настойчивее заявляли о себе. Однако многие из нас, оставаясь завороженными стереотипами, не замечали этих фактов или же давали им наиболее «удобные», самоуспокаивающие интерпретации.

Мне самому, например, доводилось еще в 1987 г. ссылаться на данные о том, что в первые дни войны оказались в немецком плену и были уничтожены более трех миллионов советских солдат и офицеров. Уже тогда масштаб и трагизм этого события воспринимались как невероятные. Однако отношение к нему было главным образом эмоциональным, а осмысление -- чисто этическим. Причину этого события чаще всего усматривали тогда -- в том числе и я -- в «преступной халатности» сталинского режима, допустившего внезапность гитлеровского нападения на СССР. Никто, или почти никто, до последнего времени не пытался разглядеть в этой трагедии закономерного проявления и неизбежного следствия годами складывающейся сталинской стратегии войны против капиталистической Европы, и прежде всего против Германии. Почти все воспринимали эту трагедию как следствие тривиальных ошибок или недогляда.

 И только в наши дни, когда стало возможным непредвзято посмотреть на  хорошо известные факты тех лет, когда достоянием ученых и всей общественности наконец-то стали прежде решительно никому недоступные документы, представляется все более очевидным, что стратегия эта была вовсе не той, какой десятилетиями рисовали ее советская наука и советская пропаганда. Быть может, рано делать окончательные выводы – ведь перед исследователями открылась пока лишь малая толика документов той поры. Впереди нас еще ждут, можно предположить, поразительные открытия. Тем не менее очевидно одно: следует внимательнейшим образом проанализировать все имеющиеся в наших руках факты, документы, свидетельства, чтобы выяснить подлинный характер целей и задач, которые ставил перед собой Советский Союз в канун второй мировой войны и сразу после ее начала. Выявлением действительных, а не декларируемых, целей Сталина, как они формировались до весны – лета 1941 г., уже активно занимаются некоторые российские и зарубежные ученые.  Результаты их поисков отражены и на страницах этой книги.

Приведу лишь некоторые из включенных в научный оборот этими учеными типичные высказывания советских руководителей предвоенных лет, чтобы читателю стало понятно, насколько далеки были подлинные цели Сталина и его окружения от официально провозглашаемых и потом полвека навязываемых нам и всему миру представлений о намерениях Советского Союза в период, непосредственно предшествовавший началу войны.

Прежде всего следует обратиться к книгам В.Суворова "Ледокол" (с подзаголовком "Кто начал вторую мировую войну?") и "День "М". Суть позиции В. Суворова, изложенной в этих книгах, в том, что на вынесенный в подзаголовок вопрос дается ответ – Советский Союз. Автор этих книг пишет: "Многие историки думают, что сначала Сталин решил подписать с Гитлером мир, а потом решил готовить внезапное нападение на Германию. А мне вдруг открылось, что не было двух разных решений. Подписать мир с Германией и окончательно решиться на неизбежное вторжение в Германию – это одно решение, это две части единого замысла <...> Поэтому я считаю 19 августа рубежом войны, после которого при любом раскладе вторая мировая война должна была состояться. И если бы Гитлер не начал ее 1 сентября 1939 года, Сталин должен был искать другую возможность или даже другого исполнителя, который бы толкнул Европу и весь мир в войну. В этом суть моего маленького открытия" 1. 

Таким образом, в исследованиях о причастности Советского Союза к развязыванию второй мировой войны в современной российской и зарубежной историографии позиции многих исследователей принципиально разошлись. На этой основе сформировались два подхода к войне 1939–1945 гг. В целом оба эти подхода представлены в предлагаемой читателю книге.

Из конкретных событий предвоенных лет прежде всего хотелось бы обратить внимание на текст речи Сталина на заседании Политбюро 19 августа 1939 г., содержание которой не оставляет сомнений относительно агрессивных намерений советского руководства и прямого его участия  в развязывании второй мировой войны.

Вот наиболее характерные слова из этой речи. "Если мы заключим договор о взаимопомощи с Францией и Великобританией, Германия откажется от Польши и станет искать "модус вивенди" с западными державами. Война будет предотвращена, но в дальнейшем события могут принять опасный характер для СССР. Если мы примем предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении, она, конечно, нападет на Польшу, и вмешательство Франции и Англии в эту войну станет неизбежным. Западная Европа будет подвергнута серьезным волнениям и беспорядкам. В этих условиях у нас будет много шансов остаться в стороне от конфликта, и мы сможем надеяться на наше выгодное вступление в войну (курсив мой. – Ю. А.).

Опыт двадцати последних лет показывает, что в мирное время невозможно иметь в Европе коммунистическое движение, сильное до такой степени, чтобы большевистская партия смогла бы захватить власть. Диктатура этой партии становится возможной только в результате большой войны (курсив мой. – Ю. А.). Мы сделаем свой выбор, и он ясен. Мы должны принять немецкое предложение и вежливо отослать обратно англо-французскую миссию. Первым преимуществом, которое мы извлечем, будет уничтожение Польши до самых подступов к Варшаве, включая украинскую Галицию" 2.

Сообщение об этой речи Сталина, сделанное французским агенством Гавас, было опровергнуто самим же Сталиным в "Правде" 30 ноября 1939 г. На этом лишь основании указанный документ (впервые у нас эта предполагаемая речь Сталина была опубликована Т.С. Бушуевой лишь в 1994 г. 3) было предложено отнести в разряд одной из вражеских фальшивок. Однако и Молотов, например, решительно отрицал наличие секретных протоколов к пакту 1939 г.: "Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать, что это, безусловно, выдумка" 4. Лживость многих советских руководителей, в том числе и Сталина – твердо установленный факт, что вынуждает и к сталинскому опровержению отнестись скептически. Что же касается достоверности этой речи, то она подтверждается не только источниковедческим анализом, но и, что особенно важно, многими важнейшими фактами и событиями предвоенных лет и всем послевоенным мироустройством.

Есть, например, еще и такие факты: выступление Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г. и имеющиеся сведения о его выступлении на заседании Главного военного совета 14 мая. Эти выступления (кстати, и о них официальная советская историография молчала более пятидесяти лет) показывают, что в тот момент изменялся или уже  изменился весь ход подготовки к явно надвигавшейся войне, а в центре внимания снова, впервые после 23 августа 1939г., вполне определенно, оказалась именно Германия. Указания, данные Сталиным в этих выступлениях (одно из выступлений воспроизводится в этой книге) сводились к тому, что необходимо воспитывать советских людей «в духе активного, боевого, воинственного наступления», что пришла пора перейти к «военной политике наступательных действий» 5.

Сподвижники Сталина реагировали моментально, зачастую расшифровывая то, что имел в виду, но предпочитал не высказывать вслух сам автор. Выступая 15 мая 1941 г. на совещании работников кино, член Политбюро ЦК ВКП(б) А. Жданов заявил, что линия большевистского государства в международной политике состоит, в частности, в стремлении расширять фронт социализма «всегда и повсюду тогда, когда нам обстоятельства позволяют» 6. А в начале июня 1941 г., обращаясь к участникам заседания Главного военного совета, он открыто признал, что «войны с Польшей и Финляндией не были войнами оборонительными. Мы уже вступили на путь наступательной политики» 7.

20 мая 1941 г. другой близкий к Сталину деятель – председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин – на партийно-комсомольском собрании работников актива своего ведомства произнес поистине сакраментальную фразу: «Война – это такой момент, когда можно расширить коммунизм» 8. Еще один сталинский подручный, секретарь ЦК ВКП(б) А. Щербаков, как свидетельствуют документы, высказался в те дни не менее определенно: «...страна социализма, используя благоприятно сложившуюся международную обстановку, должна и обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма» 9. В подготовленном в это же время докладе Главного управления политической пропаганды (ГУПП) Красной Армии, предназначенном для командного состава, о том же самом говорилось в еще более ясной форме: «...возможны наступательные действия СССР против отдельных империалистических стран, угрожающих нашей безопасности в обстановке, когда еще нет налицо революционной ситуации в капиталистических странах» 10.

Но, пожалуй, наиболее четко зафиксировал не предназначавшиеся для сколько-нибудь широкого круга людей, но создававшие совершенно определенные настроения в армии и обществе заявления Сталина и его ближайшего окружения драматург Вс. Вишневский – весьма информированный человек, который постоянно вращался в высших кругах партийной, государственной и военной элиты. 14 апреля 1941 г., после встречи с К. Ворошиловым, Вишневский записал в своем дневнике: «Наш час, время открытой борьбы, "священных боев" (по выражению Молотова в одной недавней беседе) – все ближе!» 11. А после уже цитировавшегося выступления Сталина 5 мая он же отметил: «Гитлер понимает, что мы ведем дело к тому, чтобы дать ему по затылку...» 12.

С учетом этих свидетельств трудно не согласиться с выводом, к которому приходят, например, М. Мельтюхов и В. Невежин – современные российские исследователи мотивов и целей политики Сталина весной-летом 1941 г.: « ..."Миролюбивая внешняя политика» СССР" являлась не более чем пропагандистской кампанией, под прикрытием которой советское руководство стремилось обеспечить наиболее благоприятные условия для "сокрушения капитализма" военным путем» 13.

Однако эти планы, по крайней мере на тот момент, рухнули. Истории суждено было пойти совсем иным путем.

И в этой связи наибольшее количество вопросов вызывает в последнее время документ под названием «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками".  Этот документ, как говорится в одной из последних публикаций,  «представляет собой рукопись объемом 15 страниц стандартной бумаги для пишущей машинки, написанную черными чернилами генерал-майором А.М.  Василевским <...>  Под документом указаны места для  подписей наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова. Однако документ ими не подписан» 14. Согласно другим публикациям,  этот документ был представлен  Г.К. Жуковым на рассмотрение И.В. Сталину 15. У нас этот документ впервые был опубликован с сокращениями в 1992 г. Н.В. Киселевым 16, а полностью в 1993 г. – Ю. А. Горьковым 17. Вопросы в отношении «Соображений» сводятся главным образом к тому, когда, какого числа и кем этот документ был написан, кто какие поправки в нем делал, носил ли он рабочий, действующий характер, или же разрабатывался лишь «на всякий случай», как один из вариантов стратегии в предстоящей войне. В целом же документ не столько вызывает вопросы, сколько ставит новые проблемы перед исследователями. Содержание «Соображений» (данный текст  также приводится в  приложении к этой книге) не оставляет сомнений в том, что примерно с весны 1941 г. советское руководство переориентировалось от стратегии обороны на широкомасштабную подготовку упреждающего удара по Германии.  Даже если  допустить, что документ не был действующим, поскольку якобы никем не был подписан, то и в этом случае проблемы остаются: отмобилизование войск, их скрытое сосредоточение на западной границе, разоружение укрепрайонов на старой границе, передвижение военных складов на запад, широкое строительство аэродромов вблизи западной границы – эти и многие другие факты и события мая–июня 1941 г. разворачивались в точном соответствии с предписаниями  «Соображений».

Итак, все эти факты: выступление Сталина на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа 1939 г., его же выступление перед выпускниками военных академий 5 мая, заявления, сделанные в эти же дни другими высшими чинами (Жданов, Калинин, Щербаков) об «инициативе наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма»,  директива Главного управления политической пропаганды «О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии на летний период 1941 года» от 15 мая, «Соображения по плану стратегического развертывания...», наконец, разнообразные реальные действия по этому самому развертыванию – подчинены одной логике. Но, если это так, то и другие факты нуждаются в кардинальном переосмыслении.  Почти полный разгром и пленение двух фронтов – сначала Западного в июле 1941 г., затем, в августе, Юго-Западного; разгром летом и осенью более трехсот наших дивизий, насчитывавших свыше пяти миллионов человек; потеря каждую неделю по 30 – 35 дивизий; уничтожение противником за три недели 3 500 самолетов, 6 000 танков, более 20 000 орудий и минометов – столь грандиозная катастрофа могла произойти, очевидно, не только из-за отдельных, пусть и крупнейших, просчетов, не из-за примитивно трактуемой внезапности, а по причинам гораздо более серьезным. Масштаб и характер происшедшего летом и осенью 1941 г. дают достаточно оснований полагать, что нападение Германии произошло в тот момент, когда в СССР один план стратегического развертывания войск – оборонительный – был уже отменен, а другой – наступательный, упредительный, хотя уже и действовал, не только еще не был реализован, но даже не был доведен до всех тех, кто его должен был реализовывать. Вот, например, одно из красноречивейших на сей счет свидетельств – откровения командира 9-го механизированного корпуса Киевского особого военного округа К.К. Рокоссовского: "Последовавшие затем из штаба округа распоряжения войскам о высылке артиллерии на артполигоны, находившиеся в приграничной зоне, и другие нелепые в той обстановке указания вызывали полное недоумение <...> Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали... Во всяком случае, если какой-то план и имелся, то он явно не отвечал сложившейся к началу войны обстановке"18  (подчеркнуто мною – Ю. А.).

Это свидетельство участника тех событий. Но теперь уже не только  главными героями той войны, не только зарубежными, но и многими вполне авторитетными российскими историками признается, что Сталин, начиная, по крайней мере, с весны 1941 г., окончательно настроился на упреждающий удар по Германии. Более того, в самых последних публикациях в России по истории второй мировой войны даются  довольно убедительные  обоснования на тот счет, что «идея упреждающего удара против Германии была единственно реальной и вполне правомерной».19   И еще более определенно: «Упреждающий удар спас бы нашему Отечеству миллионы жизней и, возможно привел бы намного раньше к тем же политическим результатам, к оторым страна разоренная, голодная, холодная, потерявшая цвет нации пришла в 1945 г., воздвигнув знамя Победы над рейхстагом». 20  А чтобы уж не было никаких сомнений на сей счет, делается окончательный вывод: «И то, что такой удар нанесен не был, что наступательная доктрина, тщательно разработанная в Генеральном штабе Красной Армии и начавшая осуществляться в мае-июне 1941 г. не была реализована, возможно является одним из основных просчетов Сталина». 21  (Подчеркнуто  мною - Ю.А.)

Все сказанное не только меняет общее представление о рисунке войны, но и заставляет задуматься о явлениях куда более глобальных по сравнению даже с такими, как «Великая Отечественная». Например, о правомерности самого подразделения событий 1939–1945 гг. на «вторую мировую» и «Великую Отечественную». Все, что делало советское руководство в 1939-1941 гг. – это скорее вынашивание и реализация агрессивных планов «исторического» реванша, именуемых в соответствии с тогдашней идеологией  «расширением социализма».  После 1917 г. социалистическая Россия потеряла почти все, что приобрела Россия имперская:  Польшу, Западную Украину, Финляндию, Бессарабию, Прибалтику. От нее еще дальше отдалились черноморские проливы, дальневосточные территории. Советский Союз находился в состоянии почти полной международной изоляции и дискриминации.  Для Сталина и его окружения, когда они сочли обстановку хотя бы минимально выгодной для себя, традиционные имперские цели царской России перевоплотились в революционные цели СССР и они сразу же приступили к их реализации. Ни к оборонительной, ни к освободительной войне эти цели отношения не имели.  После 22 июня характер войны для Советсого Союза коренным образом изменился, она стала народной освободительной. Но и это не меняет того обстоятельства, что участие Советского Союза во второй мировой войне продолжалось. Или – можно ли рассматривать все происшедшее с 22 июня 1941 г. до 9 мая 1945 г. как внутренне однородный период Великой Отечественной войны? Ведь с началом похода в Европу в 1944 г. цели, а с ними и характер войны, очевидно, снова существенно изменились и с этого момента ее уже вряд ли можно именовать народной, освободительной, каковой она была до того. 

Все это вынуждает переосмыслить и сами эти события, а вместе с ними по-новому посмотреть на роль Советского Союза в мировой истории ХХ века.

Или -- еще один исторический факт и тоже юбилейная дата: недавно отмечавшееся 50-летие высадки союзников в Нормандии. Михаил Горбачев, к примеру, в том, что на торжества по этому случаю не пригласили руководство Российской Федерации, усмотрел «попытку умалить решающую роль Советского Союза в победе над фашизмом», отметил, что подобный шаг «искажает историческую правду», и заодно обвинил Бориса Ельцина в недостатке патриотизма. Таковы отношения с «исторической правдой» у экс-президента СССР: вновь вместо попытки через постижение прошлого развеять миф и обрести  сколько-нибудь адекватное представление о своей роли в истории -- привычный туман из смеси патриотизма и величия.

В то же время несложно и, по-видимому, вполне правомерно  выстроить в ряд -- как это и было в реальности -- такие, скажем, факты: последовавший за подписанием пакта Молотова – Риббентропа советско-германский «парад победителей» в Бресте осенью 1939 г., затем оккупация Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии и Бессарабии в 1940 г.; поздравления Сталиным Гитлера с каждой из одержанных «побед» в Европе вплоть до июня 1941 г.; тосты в честь фюрера в Кремле, а в более общем плане -- фактическое участие СССР до середины 1941 г. в войне на стороне Германии против западных союзников. Этот довоенный ряд можно было бы продолжить послевоенным: аннексия Советским Союзом половины Европы, захват нескольких плацдармов на других континентах; такие вехи этого процесса, как Берлин (1953 г.), Будапешт (1956 г.), Куба (1962 г.), Прага (1968 г.), Афганистан (1979 г.), чуть позже -- Тбилиси, Вильнюс, Баку, Молдавия (при Горбачеве), а затем Таджикистан, Абхазия, Грузия и -- по-новому, но все в том же духе -- Азербайджан, Грузия (при Ельцине), а совсем в наши дни -- Чечня.

Если не «забывать» об этом, а принять, наконец, и эти ряды за историческую правду, то почему бы и не воспользоваться неприглашением на празднество как естественным поводом взглянуть на факты непредвзято? В самом деле, ведь до нападения Германии на СССР было совсем не ясно, на чьей стороне в конечном счете выступит Советский Союз. Победа в этой схватке любой из сторон  -- как Гитлера, так и Сталина -- могла означать всего лишь торжество одного из тоталитарных режимов, но вовсе не триумф свободы и демократии. Вот почему, на мой взгляд, у союзников было достаточно оснований воспринимать юбилей высадки в Нормандию как свой праздник, со своим смыслом: освобождение Европы, торжество демократии.

Рассуждая о том, что мы принесли с Победой в Европу, сошлюсь на недавнее интервью «Литературной газете» одного из участников войны, замечательного поэта Юрия Левитанского, который, как мне кажется, выразил настроения и потаенные мысли многих ветеранов:

«Я же воевал в Чехословакии, в Венгрии, считал себя их освободителем, любил их культуру, в последующие годы даже и участвовал в какой-то мере в их жизни литературной, переводил их поэзию, и меня там тоже знали, переводили... Но вскоре начало одолевать меня чувство горечи, чувство стыда...

-- Почему же?

-- Да потому, что начал догадываться: ведь я принес им не свободу, а частичку своего же рабства. Да, от Гитлера-то я их освободил, но от себя, от себя -- увы!..»22

Однако, похоже, россияне и сегодня не ощущают потребности осмыслить, что, собственно, мы празднуем. Победу над фашизмом? Но, победив фашизм немецкий, мы до сих пор не смогли одолеть фашизм русский. Исповедование идеологии фашизма в современной России до сих пор не является препятствием даже на пути в большую политику. Открытая пропаганда доморощенного нацизма, санкционированные фашистские демонстрации, призывы к войне, казачьи группы оперативного реагирования, антисемитизм, проповедуемый со страниц центральной печати, например депутатом Госдумы Юрием Власовым, -- если все это в изобилии имеется в нашем собственном доме, то достаточно ли серьезны у нас основания праздновать победу над теми же силами, захватившими Германию более 50 лет тому назад?

Другой мотив -- победа великой державы как факт преемственности и приумножения великодержавности. В этом случае повод для празднования  еще более призрачный. Едва ли не самая высокая смертность и самая низкая рождаемость среди всех развитых стран мира, разрушенная экономика, массовая эмиграция и утечка мозгов, болезни, эпидемии, аварии, катастрофы, войны -- все это не очень подходящий набор для великодержавного самодовольства. При том, что сторона, потерпевшая поражение в результате той победы, постепенно избавляясь от комплексов, добилась реальной, а не декларируемой демократии, создает у себя все более благоприятные условия для человеческого существования. А у нас -- по замыслам нынешних руководителей России -- чудовищным образом должны были совместиться к 9 мая две победы: та, что в памяти о далеком 45-м, и та, что подготавливалась в Чечне. В ходе этой подготовки уже уничтожены Грозный, Аргун, Гудермес, Самашки... Десятки тысяч людей убиты, более ста тысяч ранены, триста тысяч беженцев. Стремление властей одержать очередную победу, дабы не омрачить войной против своего народа празднование той, в ходе которой одолели нацизм -- безусловный признак беды, вынуждающий, вслед за Виктором Астафьевым повторять: «А была ли та победа?»

Как видно, под вопросом оказались все основные периоды и события Великой Отечественной войны как крупнейшего явления новейшей истории. Ее начало -- то ли внезапное нападение – и, как результат,  с трудом вообразимые последующие жертвы, то ли неудавшееся нападение СССР на Германию и, как возможное развитие событий, -- освобождение Европы по-сталински. Ее финал -- грандиозное расширение "фронта социализма" и страна победителей, оставляющая мало действительных поводов для празднования победы. И главный итог войны – вместе с победой над фашизмом укрепление советского тоталитаризма внутри страны и невиданное доселе усиление его экспансионистских устремлений во всем мире. В апреле 1945 г., когда вторая мировая еще не закончилась, Сталин уже думал и говорил о третьей. Во время приема правительственной делегации Югославии он сказал: "Война скоро кончится, через 15 – 20 лет мы оправимся, а затем снова!" 23  От этих сталинских слов – к хрущевским "мы вас все равно закопаем", брошенных с трибуны ООН, и затем через брежневский афро-азиатский и латиноамериканский социализм пролегла наша послевоенная дорога.

Под вопросом, таким образом, не только хроника событий и основные этапы Великой Отечественной. Есть все основания наряду с переосмыслением войны 1939 – 1945 гг., как события, в значительной мере сформировавшего ХХ век, подумать иначе и преодолеть традиционные советские представления о роли  СССР в мире на протяжении всей его истории с 1917 г. Без основательных раздумий на эту тему мы не сможем обрести мир в России и Россию в мире.

Разумеется, отказываться от комфортных исторических штампов далеко не просто. Слишком много замешано в них личных судеб, воспоминаний молодости, боли утрат. На многом лежит действительно неизгладимая печать сакральности: миллионы стояли насмерть за отчий дом, за родных, за родину; истерзанная земля, невиданные разрушения, десятки миллионов погибших. Любые негативные интерпретации связанных с этим событий -- даже вполне аргументированные -- могут задеть и задевают сугубо личное, память индивидуальную, память историческую.

Однако даже при всем этом мы не можем, не должны и просто не имеем права оставаться в плену обыденного сознания, незаинтересованного в поиске исторической истины. Об этом я и хотел сказать: не могу отмечать этот праздник радостно и с легкой душой, хотя и моей жизни, как и жизней всех моих соотечественников, коснулась Великая Отечественная война.

 

Май 1995 г.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

 1  Суворов В. Ледокол. День "М". Ростов н/Д.: Проф – Прес, 1994. С. 478, 479.

 2 Новый мир. 1994. № 12. С. 232.

 3 Там же. С. 232–233.

 4 Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 20.

 5 Отечественная история. 1995. № 2. С. 58, 61.

 6  Там же. С. 61.

 7 Там же. С. 66.

 8 Там же. С. 80.

 9 Там же.

10 Там же.

11 Там же. С. 65.

12 Там же. С. 66.

13 Там же. С. 81.

14 Данилов В. Сталинская стратегия начала войны: планы и реальность  //  Отечественная история. 1995. № 3. С. 34 – 35.

15 Был план упреждающего удара. Но Сталин его отверг: Фрагменты десяти бесед военного историка В. Анфилова с маршалом Г.К. Жуковым  //  Куранты. 1995. 15 – 16 апр.

16  Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 14–22.

17  Новая и новейшая история. 1993. № 3. С. 40–45.

18  Рокоссовский К.К. Солдатский долг  //  Военно-исторический журнал. 1989. № 4. С. 53, 54, 55.

19 Сахаров А.Н. Война и советская дипломатия: 1939-1945 гг.  //  Вопросы истории. 1995 . № 7 С. 38.

20 Там же.

21  Там же.

22   Литературная газета. 1995.

23 Россия и мир: Учебная книга по истории. В 2 ч. М., 1994. Ч. 2. С. 211.

 

 

 

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ