Ю.Афанасьев

КАК РОССИИ ЗАНОВО ОБРЕСТИ СВОЮ ИСТОРИЮ

 

 

«О ТОЧНОСТИ В НАУКЕ»

«... В этой Империи искусство картографии достигло такого Совершенства, что карта одной провинции была такой величины, что покрывала пространство целого Города, а Карта Империи – целую Провинцию. С течением времени  эти огромные  карты  были признаны недостаточными, так что Школа Картографов изготовила карту Империи, которая была такой же Величины, как Империя, и в точности совпадала с ней.

(Из «Путешествий людей, достойных похвалы»

Х.А.Суарес Миранда, 1658 г.)

 

 

 

Решившись на издание серии научных трудов «Россия: ХХ век», авторы взялись за очень трудную, почти немыслимую задачу – дать современную интерпретацию нашей отечественной истории новейшего времени. Что означает история для общества, в котором ее больше 70 лет с усердием и послушанием укладывали в прокрустово ложе, обращаясь с прошлым по законам Птолемея? Удобны и просты его идеи: отчетливо видно, как Солнце встает и обходит Землю, уверенно вращаясь вокруг нее. Столь же очевидны были победы социализма на  всех фронтах, для убедительности закрепленные Конституцией страны... Исторические учебники были переполнены «сухим остатком» идей «Ленина – Сталина», чуть в меньшей степени – «Маркса – Энгельса». Сама история парадоксальным образом превратилась в «точную» науку, формулы и гипотезы которой становились аксиомами, не требующими доказательств. Симптоматично, что и общество в доказательствах уже не нуждалось. Новой таблицей умножения стал «Краткий курс», именно этой «алгеброй» мы собирались, говоря словами поэта, «поверить гармонию», именно ее алгоритмом измерялась вся жизнь, ее тексты заучивались наизусть поколениями, как заклинания в религиозных сектах.

Подмена понятий происходила на всех уровнях. Психологическая, ментальная, поведенческая модели и структура общества оставались матричными: в освободившиеся вербально-понятийные ниши вставлялись новые формулировки. Идея соборности воплощалась в субботнике, шествие к Божьему царству практически продолжилось маршем к коммунизму, попытки инакомыслия в однопартийности карались по модели ереси в православии.

Одновременно история становилась основным жанром новой эпохи, где согласно правилам игры строились и лакировались одни фасады, сносились и взрывались другие, а вместе с ними целые этажи и фундаменты. Игра в историю – это игра в смену идентичности.

С потерей истории мы потеряли и свою идентичность.

Обретение истории для нас – это обретение идентичности.

В концепции и теории идентичности значимо то, как субъективно организуются внешние «мировые» события: как они переживаются, интерпретируются, оцениваются, то есть идентичность – это самоотождествление личности, группы, социума, нации в контексте социальных взаимодействий. Именно в сети последних выстраивается система социальных ролей, масок, позиций, статусов – «для себя» и «для другого».

 Теория идентичности и построена на «эго» – «альтер», согласно которой субъект (общность или индивидуум) формирует свой образ как для себя, так и для другого. Не только формирует, но и культивирует или трансформирует его в зависимости от собственной интерпретации внешних событий.

Реконфигурация образа, роли, статуса приводит, соответственно, к смене идентификации. У идентификации (как процесса формирования идентичности) есть свой язык, своя политика, есть и своя симуляция.

Метастазы симуляции пронизали общество насквозь:  потеря идентификации вторична, она – следствие потери истории, потери памяти. Выстраивая свою идентичность, мы сегодня начинаем изучение нашей истории: с отсутствия, с того, чего нет, с исследования тишины и молчания, с пустоты. Разрыв этого тягостного молчания – в обретении истории и в ее созидании. Этот процесс конкретен и в чем-то уже ощутим.

 

ЛОГИКА ФАКТА

 

Наша история воссоздается заново за счет появившейся возможности непредвзято смотреть на факты, то есть руководствоваться ими, а не априорной логической конструкцией, под которую подгоняются имеющиеся факты. «Если факты разрушают теорию, то тем лучше для теории. Она создана нами, а не дана нам на хранение», – заметил однажды В. Шкловский. Одно из свидетельств того, как факты могут разрушить стройную теорию, причем свидетельство болезненное, поскольку оно касается напрямую личных судеб, – работа В. Суворова по изучению фактов второй мировой войны. Без единого случая обращения к архивным документам, пользуясь логикой фактов военной истории, в книге «Ледокол» Суворов выстроил такую картину предвоенных отношений Германии и СССР – двух тоталитарных систем – такую картину столкновений имперских амбиций, интеллектуальной и стратегической игры двух «гениев» нашей эпохи, в которой не остается места многим привычным изображениям и оценкам.

Работа Суворова стала известна миллионам людей в современной России и за рубежом. Наши историки пока еще не дали полного, объективного анализа как самой книги, так и проблемы превентивной войны с той и другой стороны. Появившиеся в нашей печати критические выступления, касающиеся выводов, сделанных Суворовым, пока что не опровергают, а скорее подтверждают эти выводы. Заслуга Суворова, по крайней мере, в том, что он своим решительным выступлением привлек внимание общественности к очень важной проблеме истории второй мировой войны и стимулировал изучение, воссоздание подлинной истории великой войны, свободной от умолчаний и фальсификаций.

В предлагаемой читателю работе даются анализ основных положений автора «Ледокола» и «критика критики» его оппонентов.

Ключевым для объяснения общего рисунка второй мировой войны для советской историографии стало понятие «внезапное нападение Гитлера на Советский Союз». Вся история войны объяснялась этой конструкцией: и первые поражения, и огромные потери, и общие итоги, и характер данного мирового события. Однако факты, как показал Суворов, могут выстраиваться совершенно иначе: Сталин, как и весь Советский Союз, утверждает автор «Ледокола», усиленно и долго готовился к войне с Германией. Но не к оборонительной, а к наступательной, агрессивной. Гитлер, по мнению Суворова, упредил такую войну. Таким образом получается, что мы воевали не свою, а его войну. Потому так больно: на одного погибшего немца – четыре наших, как это видно из подсчетов, сделанных Б.В. Соколовым (см. его книгу «Цена победы», М., 1991. С. 21). А потому... уже спустя пятьдесят лет даже такие люди, как В. Астафьев – участник войны и выдающийся наш писатель, задаются вопросом: «А была ли победа?».

А что если бы события разворачивались по сталинскому сценарию? В таком случае война стала бы «нашей»? Возможно, итогом сталинской войны стало бы «освобождение» не только Восточной, но и всей Западной Европы. Как бы в таком случае воплотилось торжество коммунизма в мировом масштабе?

Война надолго останется в памяти народа как справедливая, освободительная. Эта ее характеристика, очевидно, попадает в точку, касаясь сути самого события. Но исчерпывает ли она все существо такого грандиозного явления? И совпадают ли память и история? Не только пережитое нами, но и опыт других народов подсказывают, что кажущаяся идентичность этих понятий не должна нас обманывать. Память – один из элементов общественного сознания, а оно в глубинных, сущностных его основаниях призвано быть историческим. Напрягая память, мы задаемся вопросом о смысле собственной жизни, хотим понять свое место в истории, понять себя. Как амнезия разрушает индивидуальную человеческую личность, так и коллективное беспамятство варваризирует, обессмысливает жизнь общества.

Память, в то же время, может быть и часто бывает ложной, деформированной, поскольку ее сфера – пережитое,  то есть прочувствованное; эмоциональное и психологическое, личное и коллективное. Именно в силу этого историческую память, или, точнее, память о былом, всегда трудно опровергнуть, еще труднее преодолеть, даже когда необходимо, как в случае с прошлым России. Наша память о прошлом очень во многом искажена. Она была объектом длительных манипуляций властей, пристанищем коллективной мифологии. Преодолеть такой недуг призвана история.

В предлагаемой работе мы попытались повлиять на сложившееся за годы советской власти соотношение между памятью и историей, сблизить их путем превращения истории из фабрики лжи в средство освобождения. Это поможет и коллективной памяти избавиться от того, что хотелось бы удержать режиму в памяти официальной.

 

ЛОГИКА ДОКУМЕНТА

 

Воссоздание истории происходит (точнее было бы сказать – будет происходить) с помощью освоения ранее запретных, неизвестных, сокрытых документов. Точка зрения, наиболее распространенная в мировой советологии, сводилась к тому, что общая картина советской истории уже выстроена, и дальнейшие исследования документов возможны лишь с целью детализации, принципиально не меняющей сюжетно-событийной канвы. Считалось, что никакой новый пасьянс из имен, дат, событий не изменит фактологии макроистории и допустимо только оттачивание, вырисовка общих декораций. Такой подход действительно работал до Горбачева включительно, когда достаточным было просто утверждение истин, общедоступных для «западной» советологии и известных, но физически не доступных нашей катакомбной истории. Однако сегодня, например, ясно, что появляющиеся публикации на «ленинские», военные и послевоенные (периода холодной войны) сюжеты влияют на концепцию не только российской истории, но и на состояние мировой истории нынешнего столетия в целом.  Вот некоторые факты.

Как известно, в 1938 г. государственные архивы СССР были переданы в ведение НКВД. С тех пор доступ исследователей в архивы был затруднен, усилился контроль, а по существу была наложена цензура архивных учреждений и партийных органов на использование архивных материалов. Все это привело к сужению источниковой базы исторической (и не только!) науки, к фальсификации и искажению, замалчиванию некоторых фактов и событий в угоду отдельным личностям и господствовавшим идеологическим доктринам и концепциям. В результате в науке уже с начала 30-х годов прекратились творческие дискуссии и споры, а историки стали  иллюстраторами партийных документов, речей и докладов.

В годы хрущевской «оттепели» государственные и партийные архивы были несколько приоткрыты, что сказалось на развитии исторической науки: появился ряд документальных публикаций и исследовательских трудов, например, по истории коллективизации и крестьянства (сборники документов «Коллективизация сельского хозяйства в Северном районе (1927-1937 гг.)», Вологда, 1964; «Материалы по истории СССР», М., 1955. Вып. I; 1959. Вып. VII; «Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках», М., 1963; и другие), а также многочисленные статьи в журналах и тематических сборниках. К сожалению, данный период продолжался недолго. После смещения Н.С. Хрущева началась реанимация сталинизма. Особенно пагубно это сказалось на развитии общественных наук: во главе отдела науки и учебных заведений ЦК КПСС был поставлен С.П. Трапезников, историк по специальности и ярый сталинист по призванию. Многие архивные фонды были снова необоснованно засекречены, документы некоторых архивных фондов (ЦСУ, Наркомфина и др.) не выдавались исследователям без разрешения соответствующих ведомств-фондообразователей. К материалам СНК и Госплана, ЦИКа и ВЦИКа, ВЧК-ОГПУ-НКВД ученых фактически не допускали. Все партийные архивы как в центре, так и на местах были секретными, до них не могли добраться не только беспартийные исследователи, но и члены партии, не имевшие допуска к секретной работе. Даже часть архивов таких ведомств, как Наркомзем и Колхозцентр, была засекречена (материалы Я. Яковлева, Г. Каминского и других).

Что касается таких архивохранилищ, как Действующий архив ЦК КПСС (Оргбюро, Секретариат, Отделы ЦК), а также Кремлевский архив Политбюро ЦК КПСС, то они были совершенно секретными и о них запрещалось даже упоминать.

С конца 80-х годов положение с источниковой базой несколько улучшилось: часть материалов государственных архивов была рассекречена, расширился доступ исследователей к ранее закрытым источникам, оживилась публикация документов и основанных на архивных источниках монографий.

Характерны для последних лет и активизация усилий по изданию различных документальных сборников, публикаций, и появление специализированных публикаторских журналов. Так, в 1991 г. были изданы «Дневники императора Николая II», в том же году – «Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете 1906-1911» П.А. Столыпина, «Дневник 1894-1896» В.Н. Ламздорфа и т.д. Вновь выходит журнал «Исторический архив», издаются документальные серии «Звенья» (4 выпуска), «Неизвестная Россия: ХХ век» (3 выпуска), почти все исторические журналы публикуют подборки из ранее тщательно скрывавшихся документов по советскому периоду, а иногда даже и досоветскому.

В последние годы переизданы многотомные мемуары и сборники документов, как, например, выходивший в 20-х годах в Берлине «Архив русской революции» (22 тома), альманах «Минувшее» (16 томов), сборники «Белое дело» и другие, а также мемуары лидеров белого движения и сочинения политических деятелей – Деникина, Врангеля, Краснова, Милюкова и других. Стали доступными и те многочисленные издания, которые раньше находились в спецхранах. Использование их в научных исследованиях и литературных произведениях перестало преследоваться. Теперь открыт «для общественного пользования» и Русский заграничный исторический архив (РЗИА), созданный в 20-х годах деятелями белой эмиграции в Праге и после второй мировой войны переданный правительством Чехословакии в дар нашей Академии наук. В нем – свыше 350 тысяч единиц хранения источников по истории белого движения.

Появились в последнее время публикации документов и по одной из самых больных тем нашей истории – крестьянской. Так, в 1989 г. вышел сборник «Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации 1927-1932 гг.». В 1991-1993 гг. изданы сборники документов «Из истории раскулачивания в Карелии 1930-1933 гг.», «ГУЛАГ в Карелии 1930-1941 гг.» (Петрозаводск), «Спецпереселенцы в Западной Сибири, 1930 – весна 1931 г.», «Спецпереселенцы в Западной Сибири, весна 1931 – начало 1933 г.» (Новосибирск), а также появился ряд документальных подборок в периодической печати («Родина», «Источник» и др.). В эти публикации вошли в основном секретные документы партийных и карательных органов (ОГПУ, НКВД), в том числе так называемые особые папки.

Следует заметить, что местные власти пошли более смело на рассекречивание архивов, чем центральные. До сих пор для исследователей закрыт бывший Кремлевский архив Политбюро ЦК КПСС (ныне Архив Президента Российской Федерации), где хранятся документы, представляющие большую ценность не только для исторической науки. Они отражают выработку как внешней, так и внутренней политики партии и государства и показывают механизм ее осуществления. Кроме того, материалы архива позволяют выяснить конкретную роль и место партийно-государственного руководства в совершении насилия и репрессий в отношении крестьянства в конце 20-30-х годах (насильственная коллективизация, раскулачивание и депортация миллионов крестьян в ходе так называемой сталинской революции сверху). Совместно с архивами РГАЭ (бывший ЦГАНХ), РГВА (бывший ЦГАСА), бывшим ЦПА ИМЛ и архивом Министерства безопасности (бывший архив КГБ), Институтом российской истории РАН и Домом наук о человеке (Франция) готовится документальная серия «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД» в пяти томах (по 40 п.л. каждый), куда войдут оперативные, специальные, земельные и другие сводки о положении в деревне в 1918-1937 гг. (настроение крестьянства, экологическое и хозяйственное развитие, налоговая и хлебозаготовительная политика и пр.). Несмотря на тенденциозность оценок, в этих секретных сводках нашло отражение объективное положение в деревне.

Совместно с американскими учеными ведется работа по подготовке еще одной пятитомной серии – «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание (1927-1940 гг.)». Здесь также будут представлены материалы фондов Наркомзема, Колхозцентра, Союза союзов сельскохозяйственной кооперации, ЦСУ, Наркомфина, а также ОГПУ, НКВД, партийных органов. В сборники предполагается включить ряд материалов секретных частей названных ведомств и организаций, в том числе документы о судьбе раскулаченных депортированных крестьян, «спецпереселенцев» и т.п.

Между тем без материалов бывшего Кремлевского архива Политбюро ЦК КПСС вряд ли возможно восстановить во всей полноте правдивую картину трагедии крестьянства, разразившейся на рубеже 20-30-х годов. Документы архива рассказывают, в частности, о том, что и после завершения сплошной коллективизации репрессии против крестьян продолжались, а иногда даже усиливались. Возьмем хотя бы один пример. 2 июля 1937 г. было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских элементах», разосланное И. Сталиным Н. Ежову (НКВД), секретарям крайкомов, обкомов и ЦК нацкомпартий. В документе предлагалось «большую часть бывших кулаков и уголовников, высланных в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, взять на учет с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны», а остальные – высланы. Всего согласно этому решению подлежало расстрелу свыше 72 тыс. и высылке более 270 тыс. человек. Эта акция проводилась уже после 1932 г., когда, по признанию самого Сталина, «кулачество как класс» было разгромлено.  

Что касается материалов действующих архивов министерств и ведомств, то они только начинают использоваться в научных целях.

Обнародование новых, ранее скрывавшихся фактов не просто дополняет скорбный российский мартиролог или аккумулирует уже известное, но зачастую меняет наши представления о прошлом, безжалостно ломая стереотипы не просто поколений, но нации в целом. Ждущие опубликования новые документы – статьи, речи Ленина – подтверждают ранее известные его высказывания о стремлении социалистического государства к разжиганию мировой революции – установлению мирового господства. И это – не безумие Сталина, а всеопределяющая политическая константа советского коммунизма, прошедшая от Ленина к Хрущеву (пригрозившему с трибуны ООН: «Мы все равно вас закопаем»), и до Брежнева с его афганской войной и африканским социализмом.

Наконец, несколько более общих соображений на тему «Современная российская историография и архивы». Данная проблема касается не только издания «Россия: ХХ век», но и будущего отечественной исторической науки в целом.

В российской историографии мы имеем дело с особо острыми проявлениями кризиса тоталитарного мироощущения, тоталитарного исторического сознания и историографической субкультуры. Поэтому наиболее сложной оказывается задача овладеть навыками и приемами исследовательской деятельности, базирующимися на принципах диалоговой культуры. Задача эта не чисто национальная и региональная, поскольку связана с необходимостью преодоления многих элементов традиционализма в исследовательской практике. Правда, в российской историографии эта задача, быть может, стоит и проявляется гораздо острее. Долгое время наше общение с источниками напоминало не столько работу исследователей, сколько работу следователей: мы не вступали в равноправный диалог с источником, а допрашивали его, оставляя за собой преимущественное право давать ему оценки. Поэтому сегодня, когда произошел информационный  взрыв, многие исследователи оказались просто неподготовленными к ее восприятию. Расширение, а точнее, создание принципиально новой информационной среды не решает между тем всего комплекса проблем, связанных с информационным обеспечением исторических исследований.

Наиболее яркий пример сложности этой проблемы – появление «Основ законодательства РФ об Архивном фонде РФ и архивах» (приняты Верховным Советом РФ в июле 1993 г.). Данный документ не только противоречив, но и носит половинчатый характер. Его содержание поражает непостижимым, с точки зрения здравого смысла, сочетанием традиционных идей и положений, характерных для семи десятилетий советской системы управления архивами, с некоторыми достаточно радикальными принципами. Как отмечали разработчики закона, они исходили из идеи совершить с его помощью «революцию через эволюцию». «Революционная» часть закона (по замыслу его составителей) включает два важнейших положения: 1. Провозглашается принцип абсолютного равенства всех граждан, партий, общественных движений и учреждений в области организации, хранения и пользования архивами. То есть, речь идет о присоединении нашей отечественной системы к принятым во всем цивилизованном мире правовым нормам, управленческим стандартам и профессиональным установкам. 2. Впервые признается возможность и право существования двух частей архивных комплексов: государственной и негосударственной. (Термин «негосударственная», по существу, выступает как эвфемизм простого и ясного, но с таким трудом приживающегося понятия «частная собственность».) «Эволюционный» характер осуществления этих принципов определяется содержанием всех остальных статей Закона.

Главное же то, что в законе нет четко зафиксированного отказа от сложившейся за предшествующие десятилетия жестко централизованной вертикали управления архивной отраслью. В результате несмотря на то, что в «Основах...» декларируется ограничение компетенции Государственной архивной службы России прежде всего функциями нормативного и методического характера, все-таки на практике по отношению к федеральным архивам и центрам хранения документации за нею (за ГАС, т.е. Роскомархивом) сохраняются функции непосредственного руководства и производственно-финансового обеспечения. Такая уступка в современных условиях играет на руку чиновникам, а не ученым – ведь повседневную деятельность важнейших центров хранения документов контролирует не научная общественность, не исследователи, а узкий круг облеченных административной властью аппаратчиков.

Особое место в «Основах...» занимают положения, регламентирующие сферу использования архивных документов, то есть те, которые касаются больных для всех исследователей вопросов. Уточняются и расширяются формулировки, которые уже известны по принятому 19.06.92 г. постановлению Верховного Совета РФ «О временном порядке доступа к архивным документам и их использованию». Конкретную же ответственность за непредоставление исследователю затребованных документов закон не устанавливает. Нормативно-методическая база работы архивов в настоящее время определяется 240 пособиями, из которых 202 являются временными и подлежащими переработке. Новые же еще надо создать. В результате документы, нужные исследователю, могут быть задержаны под любым предлогом.

Как показывает практика нынешнего дня, ведомства и учреждения не собираются упускать из своих рук «право» на произвольное засекречивание документов, основываясь на путаных и непоследовательных указаниях высших органов и даже самого президента. Тем самым, единое информационное пространство, о котором столько мечтали исследователи, сужается со скоростью шагреневой кожи.

Несовершенство и медлительность самой процедуры засекречивания и рассекречивания архивных документов, которая в настоящее время принимает явно нарочитый, произвольный характер, а также трудность в организации научно-справочного аппарата на новой основе, с включением современных автоматизированных систем, как и прежде, затрудняют доступ к архивам.

Вполне очевидным в настоящее время является и тот факт, что архивное строительство в России развивается почти вслепую, без глубокого теоретического и научно-методического обеспечения принимаемых решений. Поэтому ответственные за архивное законодательство по-прежнему пытаются совмещать несовместимое. Этим же во многом объясняется и явная растерянность органов управления архивным делом перед такими новыми для нас проблемами, как разработка принципов и критериев экспертизы ценности документов в условиях, когда многие прежние критерии оказались надуманными и малообоснованными. Весьма показателен пример со списком рассекреченных документов бывшего ЦК ВЛКСМ. Даже сам список рассекреченных документов содержится под грифом «секретно».

 

ПЛЮРАЛИЗМ МЕТОДОЛОГИИ: УСТНАЯ ИСТОРИЯ

 

В контексте вышесказанного очевиден механизм появления устной истории: задохнувшаяся в пустотах, в вакууме исторического знания (а точнее – незнания) история находила выход на «кухнях» – в передаче «из уст в уста», становясь катакомбным жанром в царстве пафоса и патетики. По всем законам жанра она появляется с полным реквизитом – эзотерическим языком, стратегией, формами трансляции... Итак, устная, потому что нет письменной.

В фокусе устной истории оказывается все то, что не могло быть написано; все то, что не могло быть зафиксировано и тем более не могло храниться в государственных архивах, но что хранилось в архивах памяти.

Здесь история берет реванш по полному счету. Ведь помимо фактов макроистории, наша отечественная история избегала и фактов микроистории – тонкой структуры человеческого бытия, реальности, просеивающейся через ментальность и ощущения, верования и представления, ценностные ориентации и психологические установки.

Адресованные устной истории упреки в ненадежности ее фактов и свидетельств можно отмести одним простым фактом использования данных и сведений устной истории в составлении исторических портретов, биографий, жизнеописаний. Бывает трудно определить (и тем более обосновать) факт или степень лжи в историческом источнике. Обсуждая традиционные проблемы лжи, или, говоря научным языком, вариативной интерпретации действительности, важно помнить: для современного историка особенно проблематичным становится определить, КУДА отнести полученную информацию – к реальности факта или к реальности сознания. В свое время мир, особенно интеллигенцию России, потрясло прозвучавшее в рейкьявикской речи Горбачева мандельштамовское «это был не провал, а прорыв». Потряс сам факт цитирования Мандельштама.

Это лишний раз подтверждает идею М. Мамардашвили о том, что надо ставить вопрос об истинности сказанного не с точки зрения того, «что сказал человек», а с точки зрения того, «чьи и какие слова он присвоил», под чем подписался, превращая сказанное не в факт истории, а в факт сознания, биографии конкретной личности. В таком случае историка должна интересовать любая, с формальных позиций, ложь, поскольку она является составляющей ментальности; потому что ложь, как и жизнь каждого, – уникальна.

Интересно, что именно в устной истории создается идентичность нации и индивидуума одновременно. Создавая исторический документ, историк вместе с респондентом помогает формированию идентичности социума; однако, проговаривая пережитое, человек вторично проживает свое прошлое, вторично выстраивает его.

Таким образом, устная история – это одновременно процесс и форма обретения обществом и личностью своей идентичности.

 

СТРУКТУРНЫЙ, НЕМОДЕЛЬНЫЙ И ДРУГИЕ ПОДХОДЫ

 

Перечисленные возможности объяснения смены парадигм и обоснования необходимости нового типа исторического знания не являются исчерпывающими. Факты, документы, их логика обретают особую силу, если они погружены в контекст различных подходов. С изменением подходов к источнику и факту, методов исследования изменяется и общая картина искомого.

За продолжительное время безраздельного господства марксизма-ленинизма в исторической науке мы слишком многое «пропустили» из того, что происходило в мире. В течение ХХ века историческое знание во многих странах многократно и существенно обновлялось. Расширялось исследовательское поле исторической науки. Она становилась все более всеядной, захватывая в свои сети, казалось бы, самые невероятные, экстравагантные объекты: история безумия, сексуальности, неверия; история климата, кухни, вина, плуга; побоища кошек, петушиные бои, рост парней, призываемых в армию; история проституции, колдовства, чародейства; история страха, привычек, питания; история чумы, аменореи; история подсознательного, коллективной психологии; история предохранений от беременности. Наряду с кардинальной переориентацией исследовательской проблематики происходили и другие перемены в исторической науке. Существенно менялось само ее предназначение – она решительно поворачивалась к человеку. И не просто к человеку как к природному существу, как к индивиду, но к человеку в обществе и во времени. Казалось бы, это очень просто. Но и это – кажущаяся простота. Надо иметь в виду вековые усилия историков, их сосредоточенность на описании событий политической истории и главным образом «великих» событий. Традиционная история была не только событийной по сосредоточенности своих интересов, но еще и поверхностной, повествовательной по характеру, слабо способной анализировать явления, проникать в суть вещей. Кроме того, особенно это относится к нашей советской историографии, она была еще и телеологической, финалистской. Черновой набросок всемирной истории ей был дан заранее, в каком направлении история будет развиваться дальше – тоже никаких сомнений не было. Оставалось лишь кое-что уточнить, извлечь факты из источников, чтобы решить главную задачу исторической науки: воссоздать события, выявить процессы, тенденции, способы производства, раскрыть взаимоотношения и борьбу классов, обусловленность революций и т.п.

Переключиться с этих звонких сюжетов на тихую повседневность и будничность, сделать предметом изысканий умонастроения, мировидение обыкновенных людей, историю их чувственности, жизненных привычек, поведенческих стереотипов – все это потребовало от  современных, в частности, от французских историков не только «смены вех» в убеждениях, но и полного переоснащения их исследовательского инструментария (темы, методы, источники, концепции). В зависимости от интеллектуальной конъюнктуры, от социального контекста менялись местами – в смысле их значимости для исторического исследования – политическое и культурное, производственное и социальное, материальное и духовное. Вместо исторических магистралей внимание сосредоточивалось на маргинальных сюжетах, меньшинствах, отклонениях. Менялся масштаб исторического рассмотрения от глобального через региональный к локальному. Вместо интеллектуального предпочтение отдавалось аффективному, эмоциональному. Характер социальных связей исследовался не только напрямую, непосредственно, но как бы подсматривался через незначительное, второстепенное – через мелкие привычки, необдуманные жесты обыденной жизни, скорее через спонтанное, чем через осознанное.

Менялись представления о типе, характере, возможностях исторического знания. В России же в это время всем происходившим в мире плодотворным сменам парадигм, эпистем, инструментариев упорно противопоставляли незыблемость хорошо известного набора методов исторического материализма. Делалось такое повсеместно и последовательно – и в вузовских аудиториях, и в академических институтах. Автор этих строк и сам был причастен к этому неблаговидному делу. Например, как было принято, за проявление крайнего идеализма выдавалось утверждение Р. Арона, что, формулируя вопросы к прошедшему, историк в какой-то мере сам конструирует объект исследования. Затуманенное ленинским «Материализмом и эмпириокритицизмом» сознание принимало утро теории познания на рубеже ХIХ-ХХ веков за сумерки буржуазного идеализма.

В результате у нас на протяжении почти всего ХХ века так и не произошло интеллектуального раскрепощения личности историка, он так и остался зашоренным позитивистскими догмами ХIХ века. Поэтому для очень многих так и остались неразгаданными глубинные истоки невиданной плодотворности, например французских историков школы «Анналов», для которых смысл прошлого многократно перемещался в зависимости от постоянно менявшегося видения настоящего. Не в архивах историки «Анналов» искали и находили вопросы к прошлому, не в «тексте», как призывали к тому историки-позитивисты Ланглуа и Сеньобос, а в интеллектуальном и социальном контексте современной эпохи. Именно современная конъюнктура помогала им оттачивать методы исторического анализа. В частности, метод моделирования: исторический факт для них – не факт-булыжник, который можно в готовом виде извлечь из архивов, а факт-конструкция, методологический прием, исследовательская гипотеза, которая погружается историком в возможно более широкий контекст самых разнообразных исторических источников, подвергается всестороннему исследованию, «прощупыванию». Иными словами, в то время, когда советские историки десятилетиями опровергали философские «заблуждения» неокантианцев баденской школы или теорию Э. Гуссерля относительно классификации наук, не обремененные «измами» западные ученые оттачивали свое ремесло, не противопоставляли обобщающие и индивидуализирующие методы, а погружались в методический арсенал точных наук, чтобы и гуманитарное знание сделать более точным и более доказательным.

Размышляя о путях преодоления извращенности и изоляции гуманитарного знания в Советском Союзе, которые в той или иной степени унаследованы и постсоветской Россией, нельзя не обратить внимания на удивительный парадокс истории: в истории российской науки ХХ века есть блестящие примеры комплексного подхода к этой проблеме, применения точных методов исследования в гуманитарных изысканиях. Есть у нас такие гуманитарные исследования, которые и с современных позиций о научности смотрятся как огромные вершины ХХ века: работы в области структурной лингвистики, теоретической поэтики, биосферы, психологии, истории. Парадокс же в том, что русские гуманитарии, хорошо сознавая целостность знания как основополагающий принцип, внесли существенный вклад в обоснование значимости его гуманитарной компоненты, однако их идеи «прижились» и принесли свои плоды в западном мире, а не в России.

Многие идеи современного гуманитарного знания были рождены в России. Итоги же и результаты этого знания сложились уже в Западной Европе и Америке. Разумеется, речь не о том, что все, к чему пришло западное обществоведение, своими корнями и истоками уходит в Россию. Бесспорно, многое из того, что родилось в России в первой четверти ХХ века, развивалось затем в других условиях и на другой почве. В Советском Союзе многое было прервано на десятилетия варварским, диким способом. То, что появилось у нас – ОПОЯЗ’овские труды, работы В.Я. Проппа, М.М. Бахтина и других, – стало скорее исключением, подтверждающим общее правило методологической изолированности и бесплодности. Наглядной иллюстрацией тому может служить развитие идеи целостности, или идеи холизма, в ХХ веке. Гуманитарные науки в России складывались как целостное семейство наук. Не просто отдельная наука или отрасль знания, а очень многие науки развивались плодотворно и достигли очевидных успехов. Это создавало своеобразный эфир, особую духовную атмосферу, стимулирующую развитие каждой науки в отдельности. Под знаком идеи холизма проходил почти весь ХХ век. Еще с конца ХIХ века она развивалась в разных странах, в разных науках и поиски эти шли параллельно во всем цивилизованном мире. Можно легко найти аналогии между тем, что делали, скажем, в исторической науке российский ученый П. Милюков и представитель западной школы А. Берр. Чем, как не парадоксом истории, можно назвать то, что российские исследователи социологии Д. Гурвич и П. Сорокин, выдворенные за пределы страны в начале 20-х годов, не просто вписались в среду ученых Европы и Америки,  но и положили начало целому направлению научных исследований.

Идея холизма в исследованиях западных историков логически вылилась в разработку концепции глобальной истории – в трудах М. Блока и Ф. Броделя. В России же эти исследования были прерваны.

Развитие гуманитарной мысли в России и на Западе какое-то время шло в одном направлении. С одной стороны, формировалось представление о многообразии, целостности, эшелонированности, слоистости общества, совершались попытки подвести итоги и определить результаты его эволюции с помощью категорий большой временной продолжительности. С другой стороны, ученые пытались отыскать ту ячейку, ту клеточку, которая помогла бы разгадать общие механизмы развития человеческого общества.

В целом гуманитарные науки в первой четверти ХХ века во всем мире приобрели общий ритм и направление развития. Продуктивнейшие диалоги были возможны потому, что ученые разных стран ломали головы по существу над одним и тем же, хотя при этом и шли разными путями. Великий российский ученый В.Я. Пропп, автор замечательных работ, посвященных поиску исторических корней волшебной сказки, совершенно на равных вел дискуссию о морфологии  мифа и сказки с французским этнологом К. Леви-Строссом. Такой же плодотворный творческий диалог о Рабле и его времени вели российский ученый М.М. Бахтин и исследователь из Франции Л. Февр. У них были различные подходы к теме, разные выводы, но диалог был возможен – и это главное. Наши исследователи не утратили еще общего языка науки.

Отечественная школа изучения культуры, сформировавшаяся в стране в 20-40-е годы ХХ века в процессе научных изысканий М.М. Бахтина, В.Я. Проппа, И.Г. Франк-Каменецкого, О.М. Фрейденберг, по ряду своих выводов опережала мировую науку. С этой школой была тесно связана деятельность российских психологов Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, которые разрабатывали приоритетную культурно-историческую теорию человеческой психики. В свою очередь, их исследования во многом опирались на труды блистательного созвездия российских мыслителей «серебряного века» – прежде всего Владимира Соловьева, Сергея Булгакова, Павла Флоренского, Вячеслава Иванова. Нельзя не упомянуть и В.И. Вернадского, автора идеи о том, что две тенденции – естественно-историческая (природная) и социально-политическая (человеческая) – в итоге сливаются в нечто единое. И в дальнейшем наиболее полную реализацию эти идеи получили не в России, а на Западе, в частности в трудах французского католического философа П. Тейяра де Шардена.

В эпоху постмодернизма, впрочем, неловко подробно говорить о приоритетах, тем более об их борьбе, о каком бы то ни было идейном первенстве. Наработанные другими подходы в преломлении к нашей истории могут дать и другие, иногда неожиданные, поразительные результаты.  Так, в перспективе броделевской длительной временной протяженности «la longue durйe» могут быть поколеблены все привычные каноны и статусы, например место Октябрьской революции в истории.

Мы привыкли к оскомине: «Великая Октябрьская социалистическая революция порвала с прошлым...», к идее, что происшедшее после 1917 года стерло все, бывшее прежде. Между тем предпочтительнее могла бы быть следующая гипотеза.

1917 год, несмотря на внешние проявления, не означает радикального и полного разрыва с прошлым. Конечно, был разрыв в плане политическом, но, если мы посмотрим на структурные изменения общественной жизни, то увидим, что, наоборот, элементы преемственности восторжествовали над разрывом. «Длительное время» русской истории, отмеченное грузом традиционализма досовременного общества, взяло верх над политическим разрывом. Если мы посмотрим на Октябрьскую революцию с точки зрения длительной перспективы, 1917 год покажется нам эпизодом, катаклизмом, который вместо того, чтобы радикально изменить социальную жизнь, усилил ее архаичную и традиционную структуру. И это проявилось независимо от воли людей, их идеалов. Реальной и преобладающей силой 1917 года было в действительности крестьянство России с его консервативной реакцией, направленной против изменений, происходивших в конце ХIХ – начале ХХ века: распространения частной собственности и роста рыночного производства, то есть развития того, что мы называем, в историческом, а не строго политическом смысле, капиталистической цивилизацией. Такая реакция крестьянской России на происходившие в стране позитивные изменения означала отказ от возможности преодолеть прошлое страны и пережить модернизацию. Конечно, речь идет не только о 1917 годе.

Для более углубленного анализа следовало бы рассмотреть значительный период, в течение которого были возможности выбора развития, скажем, начиная с 80-х годов ХIХ века (первые шаги промышленного развития) до 1929 года, когда Сталин, навязав насильственную коллективизацию деревни, положил конец эксперименту нэпа, политики, ставившей целью сочетание личной инициативы с господствующей ролью государства для преодоления отставания страны. С конца ХIХ века при некотором перемещении России по оси времени оставались нерешенными острейшие и очень болезненные проблемы (земельный вопрос, например), и вилка альтернатив сужалась, что закончилось сталинской катастрофой.

Надо также сказать, что отказ России от современного развития в 1917 году не был для нее чем-то новым. Выбор между дорогой, ведущей к современности, и путем традиционализма появлялся несколько раз: в конце ХVI – начале ХVII века (Смутное время), когда консервативная реакция крестьян позволила феодализму, переживавшему кризис, обрести новые силы; в период реформ Александра II в середине ХIХ века; наконец, в начале ХХ века, о чем мы уже говорили. Перед лицом альтернатив Россия всегда выбирала дорогу традиционализма, отбрасывая попытки преодолеть прошлое. Сейчас мы вновь перед выбором.

Что такое по существу русский традиционализм? Как он сохранился в советский период нашей истории? Если охарактеризовать наиболее кратко вклад советской эпохи в русский традиционализм, то сделать это можно было бы, сформировав еще одну гипотезу – об удвоенной несвободе.

Приведу пример, касающийся сферы идеологическо-культурной (или, точнее, употребляя немодный термин, духовной сферы). Удвоенная несвобода в духовной области означает, что второе мифологическое сознание привилось к мифологическому мышлению традиционного общества. Традиционное архаичное мышление с преобладанием коллективистских и эгалитаристских идей, вера в абсолютную власть, манихейство во взглядах не были преодолены – наоборот, они оказались удобной почвой для укоренения мифологичности марксизма-ленинизма с его мистическим мессианством. Именно здесь надо искать ключ к парадоксу: как Маркс – ученый, представлявший собой в свое время, казалось, один из наиболее ярких примеров продвижения Запада в деле рационального осмысления общества, – был превращен на русской почве в одного из отцов-основателей новой «государственной религии».

В основе марксизма-ленинизма есть не только утопический рационализм Маркса, но и целая традиция русской революционной интеллигенции – убежденность в том, что на нее возложена миссия освобождения народа от гнета монархии путем построения царства равенства и свободы. Именно в этой среде Ленин осваивал общественную жизнь, отсюда – и препарирование им марксизма. Сын Просвещения Маркс верил в доброго человека, который стал несчастным из-за условий жизни, навязанных ему обществом. Изменив социальную систему, считал Маркс, человек, якобы, сможет реализовать свою свободу. Анализ капиталистического общества привел Маркса к тому, что он увидел в рабочем классе двигатель этого изменения: рабочим нечего терять, они заинтересованы в изменении общества согласно исторической необходимости. Ленин в свою очередь развил теории Маркса, обогатив их русским опытом: ввиду того, что рабочий класс, по его мнению, не способен самостоятельно выработать и реализовать идеи, которые должны привести его к свободе (так как он находится в угнетенном состоянии), необходимо, чтобы эти идеи были внедрены в его сознание извне. Только революционная элита (вот связь с опытом русской интеллигенции) может знать, как реализовать идею будущего общества. Так была разработана теория партии, предназначавшейся для того, чтобы внедрить в рабочий класс рецепт его освобождения, – внедрить новые мифы и категории, разработанные теперь уже интеллектуалами партии. В ХХ веке дело «обращения пролетариата» было одной из основных задач партии большевиков. В результате возникло что-то вроде новой «государственной религии», которая, хотя и была лишена трансцендентности, приписывала адептам свои этические нормы и отношение к общественной жизни.

Новые мифы и идеи по сути дополнили и усилили предшествовавшую им систему, породив то, что можно назвать удвоенной несвободой мышления. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, например, о до- и посток-тябрьском отношении к власти, абсолютизм которой так и не подвергся пересмотру, либо об отношении к закону и праву.

Каково было ядро новой мифологии? Это – идея о том, что социалистическое общество, продвигающееся к исчезновению классов, потенциально однородно, поскольку не страдает от противоречий капиталистического общества (отсутствуют конфликты интересов). Трудящиеся (рабочие, крестьяне) имеют одну общую конечную цель – построение коммунизма, царства равенства (речь шла о потенциально гармоничном обществе). Эта теория, которая была основанием и оправданием однопартийности, легко прививалась к старым представлениям: идея гармонии отсылала к идее соборности, изначально объединяющей русские общности, а идея социализма как царства справедливости и равенства восходила к идее (тоже очень старой и религиозного происхождения) «Государства правды», где «правда» означала одновременно справедливость, равенство и благополучие всех. В конечном счете – это идея царства Бога на земле, реализовать которую (а в этом были убеждены многие) издавна был призван русский народ. В советское время идея превратилась в мечту о мировом коммунизме, новую маску, скрывавшую и оправдывавшую имперские амбиции России.

Начиная с ХVI века, в то время как Европа шла по пути секуляризации, отрываясь от мистики и колдовства, Россия продолжала питаться идеей «Государства правды». Эта абстрактная идея воспринималась как реальная: верили, что «Государство правды» действительно существует, идея и реальность все время смешивались. Иллюзии во многом обусловливают состояние российского социального сознания вплоть до наших дней.

Каковы оказались последствия этой удвоенной несвободы коллективного сознания для общественной жизни? Общество было основано не на индивидуальном, а на коллективистском, хоровом принципе; политическая система  основывалась не на договоре между государством и обществом, при котором Конституция определяла бы действие властей, а на договоре (точнее на мнимо добровольном согласии), положения которого фиксировались и изменялись всегда лишь одной стороной, самой властью, очень похожей на старый абсолютизм европейских монархий. Право и мораль были подчинены абсолютному императиву «благо революции – высший закон».

Таким образом, представляется очевидным, что Октябрь был способом закрепления русского традиционализма и консерватизма, а не разрывом со старым ради становления нового. Примерно так же методы «длительной протяженности», которые я попытался продемонстрировать на примере Октябрьской революции, плюс «немодельный подход» М. Мамардашвили ломают и временные рамки, и концепцию, например, гражданской войны в России.

В свете длительной перспективы и вследствие применения немодельного подхода (который предполагает выяснять, «что гражданской войной не является») можно допустить, что гражданская война в России не то чтобы закончилась к 1920 году, а идет и до сих пор. Подобное произойдет и с холодной войной, если ее рассматривать не как сосуществование систем под угрозой ядерного взрыва, а как специфическую форму международных отношений, и т.д.

Таким образом, ознакомившись с отдельными фактами нашей истории, можно сказать, что эта история создавалась методами риторики и идеологии и существовала на декларативном уровне.

 

АНТРОПОЦЕНТРИЧНОСТЬ В ИСТОРИИ

 

Для того чтобы руководствоваться логикой факта, успешно пользоваться документами и подходами, наработанными ранее нами, а также мировой исторической наукой, нужен еще и «субъект» – историк. Историк, вопрошающий прошлое и способный «подслушать то, о чем умалчивает история» (В.О. Ключевский), то есть подслушать тишину, не навязывая собственных мыслительных конструкций.

Если принять тезис Артура М. Шлезингера: «истории необходимо знать все не о поколении, творившем историю, а все о поколении, ее пишущем», то придется признать (хотя бы и не без горечи), что мое поколение историков, поколение «шестидесятников», вряд ли существенно поможет России заново обрести свою историю; оно находится, скорее всего, в начале пути  к ее обретению. Дело не в том лишь, что времени мало. Его особенно мало в сопоставлении с тем, что надо сделать, чтобы не просто обновить и освежить историческое знание, но чтобы можно было констатировать: появилась Новая история, по-современному оснащенная всем необходимым инструментарием, подходами, методами, методологическими ориентациями, наконец, движимая новым духовным состоянием корпорации историков; история, способная проникать в глубины человеческого бытия, улавливать механизмы изменений во всех сферах жизни. О масштабах и темпах подобного рода перемен можно судить по аналогии, например, с тем, как складывалась история истории во Франции. Вершина в развитии «Анналов» приходится на начало 70-х годов, когда исторические исследования нового типа стали массовыми. А начала этому закладывались в середине 20-х и даже раньше. Теперь время течет быстрее, и до достижения желаемого результата нам скорее всего пятьдесят лет не понадобятся. Но и чудес в этой жизни не бывает. Как демократия с рынком не могут у нас сформироваться за десять лет, так и новый тип исторической науки не появится через два-три года. Во многих публикациях в последние годы мы имеем дело не с подлинными переменами, а с их видимостью.

Иллюзия деятельности, иллюзия перемен происходит из того, что меняются только формулировки, а жанр, язык, конструкции, параметры остаются прежними: история по-прежнему мыслится многими в категориях формационного членения и социалистического строительства. Новые попытки переосмыслить прошлое часто напрочь расшибаются об углы и косяки ранее выстроенных схем. Многие историки моего поколения стараются уйти от большевистского манихейства, от «пагубной самонадеянности» в жизни и в истории, меняя при этом лишь идолов да знаки с минуса на плюс и наоборот... Но пока остаются сами знаки и постаменты, свидетельствующие о неизменности знаковых измерений реальности, разделении на плохое и хорошее, черное и белое.

 

«Следующие поколения сочли, что карты такого размаха обременительны, и, с известным непочтением предоставили их воле солнца и дождя. В западных пустынях еще можно найти разодранные обрывки этой карты, служащие прикрытием случайному зверю или нищему; в целой стране не осталось и образца Искусства Географии».

 

(Из  «Путешествий людей, достойных похвалы»

Х.А.Суарес Миранда, 1658 г.)

 

 

 НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ