Политика

 

Юрий АФАНАСЬЕВ  ВЛАСТЬ КАК ЦЕЛЬ И СРЕДСТВО

 Два возможных пути России

 в прошлом и настоящем

   Статья первая

 

На памяти поколений россиян, вошедших в самостоятельную жизнь к рубежу 1970-х – 1980-х годов, была осуществлена "спецоперация" под названием "Россия". В одноименном докладе его авторы К. Кабанов, М. Краснов, Л. Никитинский и Г. Сатаров отмечают: "В начале нынешнего президентства кучка политиков и олигархов вместе с чиновниками – гражданскими и в погонах, руководствуясь, возможно, благими намерениями, решили: пора! Именно сейчас, под прикрытием невиданного рейтинга президента, можно совершить либеральный рывок страны. Но для этого нужно, чтобы не мешали им, знающим, «как надо» <…> А чтобы не мешали, нужно взять под контроль зародыш политической конкуренции, усмирить зарвавшуюся прессу, приструнить региональных лидеров и охмурить народ. И началась гигантская спецоперация, увенчавшаяся успехом. Условия для либерального прорыва под названием «управляемая демократия» созданы. А счастья не наступило. И не наступит.

Не случайно вместо одного политического ублюдка – упомянутой управляемой демократии – нам предлагают другого: «либеральную империю»".

Если оценивать данную акцию с точки зрения того, ради чего,

_____________________________

АФАНАСЬЕВ Юрий Николаевич – президент Российского государственного гуманитарного университета, академик РАЕН.

 

 ради каких целей она задумывалась и что получилось в результате ее осуществления, можно утверждать: "спецоперация" "Россия" оказалась успешной. Все главные ориентиры, в соответствии с которыми выстраивал и выстраивает свои действия Владимир Путин, по сути дела, достигнуты. В числе таких "базовых ценностей" следует, прежде всего, отметить следующие: "вертикаль власти", "диктатура закона", "управляемая демократия", "равноудаленность олигархов". Реализация названных принципов асинхронна и асимметрична, но они определяют политику Путина.

 

ЭТО ВАЖНО иметь в виду в связи с тем, что все происшедшее с Россией в последние два десятилетия не было чем-то спонтанным, случайным, спорадическими импровизациями. Указанные основополагающие "идеи" можно рассматривать как элементы некоторой стратегии, И именно эта стратегия достигла успеха. Уместно проследить, как она складывалась и как воплощалась в жизнь, взяв временной промежуток, например, с конца 80-х годов истекшего века и до настоящего момента.

Если попытаться выделить в калейдоскопе событий и явлений самое существенное, напрашивается вывод: на этом историческом промежутке противоборствовали два взаимоисключающих способа решения общенациональных проблем – традиционно-силовой и, условно говоря, консенсусный. О первом способе более подробно речь пойдет ниже; что до второго, он основан на политической методологии достижения общественного согласия, компромисса интересов по вопросам, от решения которых зависят перспективы страны, ее настоящее и возможность продвижения вперед уже на основе консенсуса. Представив себе таким образом историческую развилку в современной России, нетрудно догадаться, что в итоге осуществления упомянутых базовых идей возобладал силовой вариант решения общенациональных проблем.

Здесь стоит отметить и еще один актуальный аспект рассматриваемой темы. Как показывает исторический опыт, наиболее оптимальным путем развития той или иной страны является не тот путь, на котором торжествует некая идея, а тот, на котором создаются и доказывают свою эффективность институты, гарантирующие осуществимость такой идеи. Так, для нас сегодня конечной целью является не водворение в России рыночной экономики, а создание институтов, которые обеспечивали бы ее неуклонное продвижение в направлении рыночной экономики. Не "диктатура закона" есть подлинный ориентир для прогресса российского государства и общества, а формирование институтов, которые бы гарантировали превалирование права над всеми другими технологиями урегулирования общественных коллизий. России как воздух нужна не демократия вообще, а демократические институты, которые являются залогом ее реальности, ее неотъемлемыми характеристиками: подлинное разделение властей, независимый суд, наполненные живым содержанием прав человека. Свободная пресса и свобода слова – это идеи, а чтобы они стали чем-то осязаемым, нужны соответствующие законы, нужны институты, обеспечивающие, например, экономическую независимость прессы. И в этом смысле одним из итогов реализации путинской стратегии стало торжество некоторых идей, включая названные, но не за счет создания и усиления институтов, гарантирующих развитие общества в том или ином направлении, а за счет уничтожения этих институтов.

В обеих упомянутых плоскостях "спецоперация" "Россия" увенчалась успехом. Но это такой успех, по поводу которого один из древних царей сказал знаменательные слова: "Еще одна такая победа, мы останемся без войска". Оказывается, в достаточно короткие сроки можно в корне поменять отношения между властью и обществом, выхолостить принцип выборности, превратить действующие институты в муляжи. Все эти разительные перемены – рукотворные, и произошли они на глазах наших современников. Однако их последствия скажутся на последующих поколениях, ибо имеют поистине планетарный размах.

 

ТЕПЕРЬ уместно остановиться на том, как традиционно-силовой вариант решения общенациональных проблем шаг за шагом выходил на передний план политики и как власть отбраковывала,  сводила на нет все прочие варианты. Начало этого исторического сдвига относится даже не к началу правления президента Российской Федерации Бориса Ельцина, а открывается бесславным финалом эпохи Михаила Горбачева. (Предшествовавшие советские "властные обычаи" тоже с очевидностью присутствовали в происходившем в ту пору, но их мы пока выведем за скобки.)

Горбачева в конце 80-х годов на крутых политических виражах забрасывало на сторону силового варианта решения общенациональных проблем. Свидетельством тому являются памятные события в Тбилиси, Баку и Сумгаите, в Вильнюсе. Причем уже тогда вырисовывался узнаваемый почерк "силовиков" у руля государственной власти. Принимали решения на применение силы, но до сего времени неизвестно, кем именно их принимал: то Горбачева не было при этом в стране, то какая-то дивизия по не обнаруженному до сих пор приказу проводила передислокацию. Ни разу  не обнародовали официальную информацию о том, что политбюро ЦК КПСС во главе с генеральным секретарем обсуждало вопрос о необходимости применения силы (за исключением просочившихся в печать сведений о встрече в аэропорту перед драмой в Тбилиси возвратившегося из зарубежной поездки Горбачева с членами политбюро – но и эти сведения Горбачев опротестовал как недостоверные). Горбачев в конфликтных ситуациях, связанных с кровопролитием, всегда выдавал себя за руководителя, который был "не в курсе" действий "силовых" структур.

Финальной стадией участия Горбачева в выработке и реализации силового варианта стал ГКЧП. Однако – видимо, в силу своих личных особенностей – первый и последний президент СССР не решился поставить в движении к силовому варианту жирную точку. Никто не может утверждать наверняка, двигали им стыдливость, нерешительность или некие благородные помыслы. Однако и "фирменное" отсутствие укрывшегося в Форосе Горбачева в дни ГКЧП, и то, что получилось из этой затеи, весьма показательны. Судя по всему, Горбачев был искренен, когда в первом интервью после возвращения в Москву из Крыма сказал: "Всей правды вы никогда не узнаете".

Такое возможно, но если сопоставить все связанные с интригой ГКЧП факты, если оценить по достоинству приезд членов ГКЧП к Горбачеву в Форос, то у любого исследователя возникают неизбежные вопросы. Ответы на них носят гипотетический характер, ибо относящихся к этой истории документов либо не существует, либо они недоступны, либо уничтожены. Но есть логика событий, которая вполне поддается реконструкции и которая уже во власти и возможностях исследователя. Логика событий, их вполне определенная последовательность – тоже факт, позволяющий делать известные предположения и выводы.

 

ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ, что накануне августа 1991 года в партийно-государственном руководстве Советского Союза существовала негласная договоренность о прекращении процессов, которые подтачивали устои единого государства, о завершении новоогаревского действа при сохранении СССР в том виде, в котором он существовал, – и если для достижения этой цели требуется силовое вмешательство, то нельзя останавливаться перед ним. В литературе об августовском путче почему-то, как правило, игнорируют то обстоятельство, что все законодательные предпосылки для введения в стране чрезвычайного положения были заложены задолго до августа 1991 года. Их представили общественности в Законе СССР "О правовом режиме чрезвычайного положения", принятом Верховным Советом Советского Союза еще в 1990 году. В соответствии с этим законом, режим чрезвычайного положения в стране мог быть введен Верховным советом СССР или союзным президентом – но обязательно по просьбе или с согласия Президиума Верховного совета. "Подготовка к возможности введения чрезвычайного положения осуществлялась в марте 1991 года, накануне III Съезда народных депутатов СССР. После провала этой попытки в апреле того же года Совет безопасности вновь вернулся к разработке документов о чрезвычайном положении. Работа велась, что называется, «впрок». Горбачев сам нередко говорил о необходимости «чрезвычайных мер». Эта риторика вообще была характерна для Президента СССР. Так, 3 августа 1991 года, за день до своего отъезда в Форос, он говорил на заседании Кабинета Министров СССР, что в стране существует «чрезвычайная ситуация» и что необходимы «чрезвычайные меры». Причем сам Горбачев заявлял: «Народ поймет это!»" (Р.Г.Пихоя. СССР: История власти. 1945–1991. М., 1998, стр. 653–654.) Иными словами, ГКЧП пришел практически на готовое, на хорошо унавоженную почву.

Поскольку вопрос о введении чрезвычайного положения постоянно обсуждался в 1990–1991 годах, наверняка дискутировался он и перед Форосом. По-видимому, сообразуясь с личными особенностями Горбачева, будущие члены ГКЧП избрали примерно такую тактику: "Вы, Михаил Сергеевич, остаетесь генеральным секретарем ЦК КПСС и президентом СССР. Но, пока суд да дело, вам надо уехать из Москвы в Форос и там переждать политический шторм". Горбачеву, надо полагать, нелегко достался такой разговор, но, в конечном счете, он согласился с этим или подобным предложением. Вероятно, он поведал будущим ГКЧПистам нечто вроде следующего: "Я не говорю вам ни категорического «да», ни категорического «нет». Если у вас что-то получится, я буду с вами; если у вас ничего не получится, не взыщите: вам самим придется отвечать за все". Если бы этого разговора не было в той или иной форме, то трудно даже предположить, что стоящие на краю пропасти люди поехали бы к нему в Форос за благословением.

Члены ГКЧП были готовы пойти до конца, и остановил их не Горбачев. Их остановили два основополагающих момента. Им предстояло "обезвредить" массу людей, пролить море крови; и на это у них не хватило ни мужества, ни политической воли, ни уверенности. Руки у них оказались связаны. Кроме того, общественное мнение, настроения большинства людей были расположены в пользу демократического развития страны; демократическая идея тогда переживала небывалый взлет. Не учитывать этого было невозможно. Членам ГКЧП пришлось ясно осознать: если придется действовать решительно и основательно, то счет пойдет не на десятки, сотни или даже тысячи убиенных. Сил на такое у них не нашлось. А поэтому заговор ГКЧП стал тем, чем он стал: "путчем" в виде фарса, в виде трагикомедии. Таким образом, Горбачев так и не сделал окончательный выбор в пользу силового варианта решения общенациональных проблем.

 

НО И ВОЗМОЖНОСТЬ иного выбора, основанного на компромиссе и согласовании интересов, он также не реализовал: Горбачеву следовало перестать играть в новоогаревский переговорный марафон и найти ключ к проблеме СССР. Нельзя утверждать, что Горбачев развалил Советский Союз: в его бытность президентом СССР союз уже распадался. К августу 1991 года Советский Союз уже был скорее мертвым, чем живым. Но разумное решение проблемы СССР существовала: не союзное государство, а союз государств. По сути, именно этого добивалось большинство из союзных республик, включая прибалтийские. Они не стремились к развалу СССР в той форме, в какой это произошло. Опираясь на эту идею – СССР как союз государств, – можно было бы продвинуться довольно далеко. Данная идея могла стать базой консенсуса между союзными республиками. Это была реальная программа, которую отстаивали члены Межрегиональной депутатской группы; но их тогда мало кто слушал и слышал.

Особой была и траектория сдвига в "силовую" сторону в эпоху Бориса Ельцина. Основным противником Ельцина в политической борьбе стал Верховный совет РСФСР, олицетворяемый Хасбулатовым и Руцким. Анализ событий, которые повели к ожесточенному противоборству между Кремлем и Белым домом, представляет собой особую исследовательскую задачу. Дело в том, что между августом 1991-го и сентябрем-октябрем 1993 года произошел поворот на 180 градусов. В 1991 году Кремль, Старая площадь и Лубянка, давшие кадры для ГКЧП, воплощали ретроградное начало, а Белый дом и пришедшие на его защиту люди – демократическую перспективу и надежду. В 1993 году вроде бы уже Кремль и Ельцин выступали за прогресс и демократию, а Белый дом и Верховный Совет – за возврат к старому и авторитаризм.

Но это – слишком грубый, схематичный расклад; при более глубоком рассмотрении сложившейся тогда крайне острой ситуации вполне может оказаться, что в ее основе лежал межклановый конфликт. Это была схватка в одном верхнем эшелоне власти между различными ее кланами, корпорациями. Поэтому данное противостояние нельзя оценивать в терминах "прогресс – реакция" и "демократия – авторитаризм", тут нужны другие категории. Имела место борьба власти с властью внутри власти между различными ее группировками. Более конкретно можно сказать, что это было столкновение между теми, кто приблизился к власти и в нее вошел, но не обзавелся  ее экономическими атрибутами (то есть собственностью), и теми, кто эти атрибуты уже получил.

Стало быть, борьба шла не между "хорошим" и "очень хорошим", а между "плохим" и "очень плохим". Победители в ней – Ельцин и его соратники – отнюдь не были олицетворением лучших надежд и насущных интересов "народной" России. В этом смысле представляется неточным конечный вывод, сделанный Г. Поповым в его содержательной статье "Кровавый октябрь", написанной по поводу 10-летия расстрела Белого дома: "В России строили храмы на крови: и для вечной памяти, и для прочности. Новая Конституция России тоже возникла на народной крови. Эта кровь, пролитая в октябре 1993 года, не пропала даром. Народ ничего напрямую не получил, но на крови возникла современная российская демократия". ("Аргументы и факты", №42, 15 октября 2003 года). На крови возникла отнюдь не полноценная демократия, а нечто другое. 

 

У Ельцина хватило мужества сделать тот окончательный выбор а пользу силового варианта, на который так и не решился Горбачев. Отсюда – расстрел Белого дома. Можно отвлечься от предположения о том, а что случилось бы, победи Хасбулатов и Руцкой: скорее всего, было бы то же самое, если не хуже. Неминуемо произошел бы новый передел собственности, а с ним приблизилась бы возможность гражданской войны. Сегодня гораздо важнее отчетливо понять, какой вектор развития России задал октябрь 1993 года. Именно тогда отчетливо вырисовался тот вектор, который был направлен на силовой способ решения общенациональных проблем. Это было самым существенным в октябрьской трагедии.

Между тем, как в 1991-м, так и в 1993 году существовала историческая развилка. Разделение властей между президентом Ельциным и Верховным советом было чревато перманентным конфликтом. Причем этот конфликт выстраивался, фактически, в соответствии с устаревшей конституцией – конституцией союзной республики РСФСР, которая входила в состав государства, прекратившего свое существование. Без решения данной дилеммы невозможно было двигаться вперед. Ельцин избрал силовой вариант, но были возможности и другого, не силового решения. Первая: объявить и провести одновременно всеобщие выборы президента и Верховного совета России. Вторая: созвать Учредительное собрание, на котором урегулируются все вопросы, связанные с формированием новой государственности. Так, на основе общественного права и легитимности, можно было справиться с первопроблемой государственного устройства России.

В который раз в истории России (вспомним хотя бы разгон Учредительного собрания большевиками) была упущена возможность включить в государственное строительство созидательную силу общественного согласия. Зачем договариваться, если можно выхолостить, разогнать, уничтожить… В 1993 году за Россию сделали окончательный выбор в сторону силового решения общенациональных проблем. Историческое значение октября 1993-го в плане торжества идеи тоталитарного государства, к которому Россия сейчас идет на все парах, явно недооценено.

 

НО ИМЕЛА МЕСТО еще и развилка иного рода. Выше речь шла о сущностном решении вопроса о государственном устройстве России: Учредительное собрание и/или одновременные выборы президента и парламента. Даже если отвлечься от этих возможностей, то нельзя не учитывать то фундаментальное обстоятельство, что и в этом случае оставался свободным путь выхода из кризиса без крови, без расстрела танками Белого дома. В октябре 1993-го остался совершенно не использованным опыт демократов первого призыва по безопасному проведению массовых собраний и демонстраций, на иные из которых собиралось по 300 и более тысяч человек. Организаторы крупных манифестаций тщательно отрабатывали их технологию, действовали в буквальном смысле слова вместе с органами охраны правопорядка. Они находились в постоянном контакте с высшим руководством союзного Министерства внутренних дел и московской милиции, с представителями других государственных органов, сообща с ними обсуждали все детали, стремились предусмотреть и осуществить все возможное, чтобы не пролилась кровь, чтобы в ходе манифестаций никто не погиб. Намечали четкий маршрут массового шествия по Москве и принимали действенные меры, чтобы по чьему-то недосмотру или по недоброй воле  маршрут не был вдруг изменен. Перекрывались все переулки, прилегающие к улицам, по которым двигались люди; причем те переулки, которые могли бы использоваться для изменения намеченного маршрута, блокировались машинами с песком, поставленными в два ряда. В наиболее угрожаемых пунктах стояли пожарные машины с брандспойтами и установки со слезоточивым газом. В трехсоттысячной толпе могли спорадически возникать очаги волнения и беспорядки, но большая беда гарантированно исключалась.

Октябрь 1993-го явил нам совершенно иную картину. Коммунисты, баркашовцы и примкнувшие к ним шли по Ленинскому проспекту, не встречая на своем пути никаких препятствий. А когда толпу попытались остановить несчастные милиционеры со щитами, выстроившиеся в один-два ряда, они, естественно, оказались беспомощными перед напиравшей на них людской массой. При этом первые из тех, кто сталкивался с этой тощей заградительной линейкой, были даже не вольны в своих действиях. И сила давления измерялась не сопротивлением отброшенных милиционеров; она сметала все на своем пути, переворачивала грузовики. Вторая стычка произошла на Крымском мосту; и там милиционеров попросту "подставили" – толпа вполне могла их растоптать. То есть никаких достаточных мер для противодействия разбушевавшейся человеческой стихии не было принято. Аналогичным образом складывалась ситуация у Белого дома: например, не предприняли никаких действий, которые могли бы предотвратить нападение на здание мэрии. Наконец, три машины с вооруженными людьми, отправившиеся в Останкино, беспрепятственно проехали всю Москву. А в Останкино в это время стягивались большие силы: здесь власти предусмотрели мощный вооруженный отпор.

На десятилетнем отстоянии очевидно, что здесь имели место не ошибка или просчет властей; это была провокация. Провокация на силовой вариант. 

Предпринималось все, чтобы довести сидельцев Белого до "белой горячки"; радио и телевидение показывали их как людей, лишившихся рассудка, давали в эфир их мат, вопли Руцкого: "Идите на Кремль!" И когда наши СМИ вколотили в сознание россиян эти остервенелые лица, этот образ нелюдей, тогда была параллельно обеспечена психологическая составляющая силового варианта: "Вы, мол, сами видите, что к ним невозможно относиться по-человечески". Общество подготовили к тому, что в Белом доме собрались выродки и что по ним надо пальнуть из танков.

Одновременно проводилась еще и другая линия, вплетавшаяся в силовой вариант. Одно дело – грубо раздавить оппонентов, другое – дать такому подавлению идеологическое и нравственное обоснование и оправдание, легитимировать применение силы. В первом случае надо было поставить жирную точку: расстрел Белого дома – это знаковое событие. "Ах, вы не хотите по-хорошему – будет по-плохому; теперь вам остается одно: подчиниться диктату силы". Однако власти надо было подумать и о нравственно-психологическом обеспечении силового варианта: следовало исподволь приучить россиян к тому, что отныне господствовать станет сила. Власть будет делать то, что она захочет, а не то, что взбредет в голову кому-то из ее оппонентов.  Такое обеспечение осуществлялось путем выработки и массированного применения "политтехнологий". Ларчик открылся на удивление просто: не политика в открытом демократическом обществе, а "политтехнологи", обеспечивающие реализацию силового способа решения общенациональных проблем. А власть находилась и находится в убеждении, что она знает, как их решать. Таким образом, две этих линии – одна грубая силовая и другая, "политтехнологическая", идеологически обеспечивающая первую, – разрабатывались параллельно.

А это означало, что оказались парализованными, обездвиженными или лишенными автономии именно те институты, которые в демократическом государстве выступают в роли третейской инстанции при разрешении любых конфликтов: парламент, суд и прокуратура, независимые mass media. Их место заступили псевдоинституты, муляжи. Нужны партии – вот вам партии. Власть, как фокусник в цирке, вынимает из своего цилиндра необходимое ей в каждом конкретном случае: нужен Жириновский и условные "либерал-демократы" – пожалуйста, получайте Жириновского; нужен Грызлов и "партия власти" – подайте сюда Грызлова; нужна критика власти со стороны политических партий – сколько угодно. Нужны суды – вот вам суды, недалеко и до суда присяжных. Прокуратура как орган, гарантирующий соблюдение Конституции и закона, не может не быть независимой от исполнительной власти, за которой она должна доглядывать и надзирать; прокуратура как карательный орган целиком в руках исполнительной власти. Свободная пресса? Власть просто без ума от свободной прессы. Конечно, существуют и печатные органы, которые уж очень сильно критикуют власть: "Новая газета", "Московские новости", "Совершенно секретно"; значит, надо сделать из них нечто вроде "Гайд-парков", резерваций для критиков. Их читает строго определенное число людей, которые своей позицией ни на что реально повлиять не могут. Выборы – что же, и выборы могут пригодиться. Только и выборы могут быть манипулируемыми: возьмем, к примеру, и поднимем процентную планку для партий, которые могут быть представлены в Государственной думе, и доведем их представительство до совершенства – до двух или трех подконтрольных Кремлю партий.

 

Если кульминацией силовой линии был октябрь 1993 года, то кульминацией "политтехнологической" был 1996 год, выборы президента России. Коробка от "Ксерокса" с долларами неизвестного происхождения стала символом этой кульминации. Специфика этой выборной кампании, с точки зрения "черного PRа", "политтехнологий", состояла в том, что за дело взялись "олигархи", в частности, Гусинский. "Олигархи" поняли, что разлагольствования в "парламенте", предвыборные баталии образца 1989 года, когда шла настоящая борьба, когда имела место жесткая конкуренция, когда кандидаты в депутаты встречались с народом и представляли свои программы, – что все это суть архитектурные излишества в угодной им политической системе. Нет, если еще не вымерли политические идеалисты, которые способны выставить себя в кандидаты самостоятельно, – пусть выставляются. Но в целом "олигархи" поставили президентские выборы под свой жесткий контроль. Причем контроль был не только жестким, но и всеобъемлющим: он распространялся от технологии проведения выборов и подведения их итогов (известный демократ товарищ Сталин указывал: неважно, кто и как голосует, важно, кто считает голоса) до идеологического и пропагандистского сопровождения выборного процесса. 1996 год был историческим рубежом, значение которого тоже еще по достоинству не оценено. Например, манипулирование электоратом, которого брали на испуг: дескать, вы что – хотите, чтобы к власти пришли коммунисты? Отсюда – знаменитые предвыборные лозунги штаба Ельцина: "Голосуй или проиграешь" и "Голосуй сердцем". А чтобы обеспечить голосование сердцем, все средства были хороши.

(Кстати говоря, позже, в 2000 году, как раз на этой волне поднялся Доренко с его разнузданным, но эффективным телепромыванием мозгов на канале, тогда подконтрольном Березовскому. Правда, выборная дилемма уже была иной: не либо Ельцин – либо Зюганов, а либо наследник Ельцина Путин – либо Примаков с Лужковым. И Доренко двигался уже по накатанной колее, но с ускорением и усугублением. Колее, накатанной не кем иным, как "уникальным творческим коллективом" НТВ середины 90-х, – по скромной самооценке руководителя этого коллектива Е. Киселева).

 

В ИТОГЕ две рассмотренные линии: с одной стороны, силовой вариант решения проблем и, с другой, его "политтехнологическое" обеспечение, – органично сомкнулись. И результатом явилось избрание в 2000 году В. Путина президентом Российской Федерации. В случае с Ельциным свидетельством выбора в пользу силового варианта была первая чеченская война, в случае с Путиным – вторая.

От этой "смычки" и происходят такие феномены, как "диктатура закона" (не закон, а его "диктатура"), как Генеральная прокуратура в качестве карательного органа, как суды, экономически и во всех прочих отношениях зависящие от исполнительной власти.

Однако при всей важности этих процессов они, тем не менее, – поверхностные. Поверхностные в том смысле, что за ними следует видеть глубинные причины, сущностные механизмы, которые заставляют события протекать именно в данном, а не в каком-либо ином направлении. Приходится признать, что потенциала нашей прессы, отечественных политологов не хватает для анализа происходящего в России на этом глубинном, сущностном уровне. Слишком мало они предоставляют обществу и той же власти аналитических материалов, над которыми стоило бы задуматься. Задуматься, чтобы определить стратегические цели развития России – не в том виде, как они обозначены в программе Путина, как те ее базовые положения, о которых шла речь выше,  а в виде долгосрочной стратегии, захватывающей коренные пласты существования государства российского.

Для создания подобной стратегии уже недостаточно тех объяснений, которые дает анализ истории России на отрезке с конца 80-х годов истекшего века. Для этого надо взять более длительный исторический интервал – по крайней мере, с середины XIX столетия, с 1861 года. И тогда будет ясен вопрос о том, с чем связаны сотрясавшие Россию коллизии – революции 1905 и 1917 годов, борьба вокруг НЭПа в 20-е, кровавая коллективизация 30-х, война, как-то накладывающаяся на эти события, послевоенные кризисы, связанные с падением Хрущева, провалом косыгинских реформ и вплоть до "перестройки". Базовые установки "перестроечной" поры: социализм с неким "человеческим" лицом, "ускорение", "гласность", "социалистический плюрализм", "новое мышление" для всего мира и т. д., – кажутся сегодня смешными и грустными доморощенными импровизациями. Еще менее вразумительны в исторической ретроспективе, от 1861 года: именно тогда уже во весь рост перед Россией встали проблемы, связанные с переходом от традиционного аграрного к современному индустриальному обществу.

Эти проблемы так и остались нерешенными и породили 1905 и 1917 годы, трагедии продразверстки и коллективизации и прочее. На повестке дня в России стоят все те же фундаментальные вопросы: частная собственность и ее неприкосновенность (прежде всего, собственность на землю), государственное устройство и в нем – соотношение унитарности и федерализма, и т. д. Именно эти не преодоленные основополагающие противоречия порождали те коллизии, которыми столь богата новейшая и современная отечественная история.

Нельзя, например, не замечать того, что в нынешней России мы так и не получаем ответа на вопрос, существует ли в ней реальный частный собственник. Частная собственность предстает сейчас то в облике "олигархической", то в облике государственно-"олигархической". Сращивание власти и собственности, капитала в конце концов и генерировало те противоречия, которые вызвали кризисы 90-х, вызвали к жизни ГКЧП. И которые породили "странное" избрание Путина, равносильное наследственной передаче власти.

 

СТОИТ ВЕРНУТЬСЯ к той пертурбации в силовом варианте, которую я уже отчасти затрагивал. Ельцин был одним из "отцов" Беловежских соглашений, похоронивших СССР. Но распад Советского Союза не стоит персонифицировать, неразумно возлагать историческую вину за это исключительно на Ельцина (хотя у него были другие пути). Но Ельцин так или иначе чувствовал свою причастность к развалу СССР, и совесть у него была неспокойна. Тревожили ее и "приватизация по Чубайсу", и расстрел Белого дома, и чеченская война. Он понимал, что все это – поводы привлечь его к ответственности; и, понимая, не мог не размышлять, как противостоять перспективе уголовного преследования. Ельцин мучительно искал способы такого противодействия и нашел их, по-видимому, сразу после недолгого премьерства Кириенко.

Первый российский президент пришел к выводу, что на пост премьер-министра надо поставить кого-то из "силовиков". Во-первых, как гаранта собственной личной неприкосновенности. Во-вторых, он знал, что именно по его вине "силовики" остались обделенными и обиженными. Во времена Ельцина армия всегда недофинансировалась, и у военных были основания для недовольства: нет денег для вооруженных сил, армия разваливается на глазах у тех, кто ее создавал и строил.

Никто из российского руководства не сказал публично, что существующая армия не отвечает национальным интересам России; что ее нужно перестроить на таких-то и таких-то основаниях. Это процесс продолжительный и сложный, его задачи нельзя выполнить за год или два; на него нужны значительные средства. Ничего подобного сделано не было. Стратегические цели российской военной доктрины сделались совершенно непонятными; концепция армейской реформы под эти цели не рассматривалась: армия просто рушилась. Свидетельствами ее саморазвала были недовооружение и недоукомплектованность частей и соединений, невозможность и неспособность военного руководства правильно распорядиться имеющимся хозяйством. Кошмаром для генералов стали многочисленные необоснованные преобразования, суматоха перестановок, делений и объединений, которые доводили их до отчаяния. В среде военных накапливалась и все сильнее проявлялась досада происходящим. Но присутствовал и еще один немаловажный момент: военные чувствовали, что они отсечены от дележа пирога, от которого у них на виду отхватывались кусок за куском. Как считали военные, в их возможностях было многое, но плодами этой дележки пользовались совсем не они.

Развал армии, хаотические реформы "спецслужб", отстранение военных и представителей "спецслужб" от передела собственности (разумеется, относительное, например, в сравнении с тем, что получили от передела "олигархи") – все это вело к постепенному образованию под боком у Ельцина "критической массы", чего он не мог не сознавать. Угроза исходила не от "Демократической России" или Новодворской, а именно отсюда. И тогда кончилось краткое счастье "киндер-сюрпризов", к рулю исполнительной власти призвали Примакова.

Он, однако, недолго утаивал от общественности свои истинные намерения и вскоре заговорил о проскрипционных списках, о том, кого надо и кого не надо в них включать. Примакова "Семья" напугалась еще больше, чем Кириенко, и сразу же стала искать другого. Во-первых, его искали лишь в одном ведомстве; во-вторых, если власть думала о самосохранении, то только там его и следовало искать. (Не стоило перебирать кандидатуры губернаторов, парламентариев, "российских Гавелов" – все это было пустое.) Призвали Степашина. Но он переживал смущение и смятение, как только речь заходила о принятии «крутых мер». И тогда линия поисков привела к  Владимиру Путину.

 

ОДНАКО требовалось обеспечить еще и гарантированное вхождение Путина во власть. Вот почему была избрана такая небывалая форма: досрочное отречение от власти Ельцина и передача ее Путину, в сущности, по наследству. Такова еще одна серия шагов по дороге к торжеству силового варианта.

А что происходит сегодня? Идет беспрестанный поиск способа передачи власти по наследству от Путина к его будущему преемнику без всяких эксцессов. Способ найден: правительство будущего – это "правительство большинства". Большинства как бы парламентского, для чего нужно иметь соответствующее большинство в самом парламенте. А чтобы его заполучить, надо его сформировать. Поэтому сейчас доминируют две тенденции: с одной стороны, на формирование большинства в парламенте 2007 года, – и тут разыгрываются нешуточные битвы. Комбинация с "Единством" оказалась удачной, но не избавляла от рисков: а вдруг "Единство" не сумеет набрать большинство на выборах? А 20 процентов голосов в Думе – все равно что ничто в плане создания "правительства большинства". Но другой годной на "благое" дело в парламенте не будет.

Остаются коммунисты, но их участие в "правительстве большинства" сомнительно и едва ли желательно: КПРФ – "протестная" партия по своему электорату. Она представляет те 39 миллионов человек в России, которые получают 2 доллара в день, и ту половину населения страны, которая получает 4 доллара. Если добавить сюда технологические катастрофы, страшные аварии, превышение смертности над рождаемостью, быстрое сокращение российского народонаселения, разгул преступности, один теракт за другим по всей стране, то получается такая картина, при наличии которой с коммунистами не так легко справиться только манипулируя настроениями. Эта тема будет актуальной для парламента 2007 года.

Но и коммунистам в одиночку не удастся сформировать правительство большинства: он будут располагать примерно теми же 20–25 процентами голосов в Думе. А все остальные фракции примкнут скорее к "Единству", чем к коммунистам.

Таким образом, главная забота власти сейчас – это к 2007 году сколотить парламентское большинство и на его базе создать "правительство большинства". А "правительство большинства", судя по всему, станет выступать как высшая исполнительная власть в стране. Президент 2008 года будет править и представительствовать, а управлять будет премьер в "правительстве большинства". Он будет истинным руководителем, то есть к нему власть перейдет по наследству. Вот в чем состоит вопрос. Правящая верхушка ныне озабочена прежде всего тем, как сохранить эту традицию наследуемой власти.

Иными словами, на сегодняшний день уже отработаны и силовой вариант решения проблем, и механизмы передачи власти по наследству. И к этому надо добавить, что институты, призванные гарантировать торжество каких-то, пусть даже самых прекрасных идей, – такие институты выливаются в то, что уже можно назвать самовластьем. Итогом всего этого сложного и многопланового процесса станет победа наследуемого самовластья. И для того, чтобы обосновать возможность и необходимость подобного итога, уже недостаточно рассмотреть указанный исторический период – с 1861 года по сию пору. Здесь необходимо взглянуть на тысячелетнюю историю российской государственности, на соотношение между русской властью и русском обществом в том его виде, в каком оно складывалось в веках.

Надо разобраться, что это за власть и что это за общество, почему в России не сформировалось гражданское общество. Следует уяснить себе, почему Россия всегда имела власть в форме самовластья, в форме державной, имперской власти, что сейчас вышло на поверхность в выдвинутой Чубайсом идее "либеральной империи". Необходимо также высветить реальное положение России в нынешнем "глобализованном" мире, адекватность или неадекватность реакции российской власти на международные катаклизмы. Но это – следующий уровень, новый виток объяснения современной российской действительности. Если перевести вышесказанное на язык Фернана Броделя, то все описанные коллизии и события – лишь пена на гребне волны. А сами волны поднимаются от нерешенности огромных, первоосновных проблем – проблем модернизации России.

Мы будем рады получить ваши комментарии по адресу: afn@rsuh.ru

на нлавную